Боксфон издал пронзительную трель. Стэкхаус принял вызов. Звонил свободный от дежурства смотритель, Рон Черч: затребованный минивэн уже в аэропорту. Дениз Оллгуд, смотрительница, тоже свободная от дежурства (хотя теоретически они все сейчас были при исполнении), ехала позади Черча в институтском седане. Предполагалось, что Рон, оставив минивэн у посадочной полосы, вернется вместе с Дениз. Однако у этих двоих был роман, о чем Стэкхаус знал; как-никак, знать о таких вещах – его прямая обязанность. Он был уверен, что, подогнав минивэн к аэропорту, эти двое рванут куда угодно, только не в Институт. Ничего не попишешь. В данном случае массовое дезертирство, возможно, было к лучшему. Пора подводить черту под операцией. Для финального акта людей хватит, а все остальное не важно.
Что Люка и Тима удастся ликвидировать, Стэкхаус не сомневался. Пришепетывающий голос в Нулевом телефоне либо удовлетворится этим, либо нет. Тут от Стэкхауса ничего не зависело, что странным образом успокаивало. Видимо, он носил в себе латентный вирус фатализма со дней Ирака и Афганистана, просто не осознавал этого раньше. Он сделает все, что может, все, что в человеческих силах. Собаки лают, караван идет.
В дверь постучали, заглянула Розалинда. Она что-то сделала с волосами, и это явно пошло на пользу ее внешности, чего нельзя было сказать о наплечной кобуре. Кобура на Розалинде выглядела слегка сюрреалистично, как праздничный колпак на собаке.
– Пришла Глэдис, сэр.
– Пригласите.
Вошла Глэдис. На шее у нее болтался респиратор, глаза были красные. Вряд ли она плакала, так что раздражение скорее всего возникло из-за химии, которую она смешивала.
– Все готово. Осталось добавить только жидкость для чистки унитаза. Отравим их по первому вашему слову. – Она резко, решительно тряхнула головой. – Гул сводит меня с ума.
Стэкхаус подумал, что с ума она сошла уже давно, хотя насчет гула права. Самое страшное, что к нему невозможно притерпеться. Только вроде бы свыкся, как он становится громче – и не в ушах, а в голове. Затем резко падает до прежнего, чуть более сносного уровня.
– Я говорила с Фелицией, – сказала Глэдис. – То есть с доктором Ричардсон. Она наблюдала за ними по своему монитору. По ее словам, гул нарастает, когда они берутся за руки, и стихает, когда они расходятся.
Стэкхаус и сам сделал такое же наблюдение. Как говорится, для этого не надо быть семи пядей во лбу.
– Скоро уже, сэр?
Он глянул на часы:
– Часа через три. Система ОВКВ расположена на крыше?
– Да.
– Возможно, я смогу отдать вам приказ, когда придет время, а возможно, и нет. События могут развиваться довольно быстро. Если услышите стрельбу перед административным зданием, травите их, даже если я не успею отдать распоряжение. И назад. В здание не спускайтесь, просто пробегите по крыше до Восточного крыла Ближней половины. Понятно?
– Так точно, сэр! – Она ослепительно улыбнулась. Той самой улыбкой, которую ненавидели дети.
Двенадцать тридцать.
Калиша наблюдала за детьми из Палаты А и думала про Марширующий оркестр штага Огайо. Отец болел за футбольную команду университета, и Калиша всегда смотрела соревнования с ним за компанию, но на самом деле ей нравился только перерыв между первой и второй половинами игры, когда оркестр («Гордость Каштанников![63]» – всегда объявлял комментатор) выходил на поле. Музыканты одновременно играли на инструментах и выстраивались в фигуры, которые можно было увидеть только сверху. Фигуры были самые разные, от «S» на груди Супермена до фантастического динозавра из «Парка Юрского периода». Динозавр вышагивал, кивая рептильей головой.
У детей из Палаты А музыкальных инструментов не было, и, берясь за руки, они составляли всего лишь круг – неправильной формы, ведь туннель был узкий, – однако в них чувствовалась такая же… как-то это называется…
– Синхронность, – подсказал Никки.
Калиша вздрогнула и обернулась. Он с улыбкой отбросил рукой челку, чтобы Калиша могла заглянуть ему в глаза. Завораживающе красивые глаза, надо признать.
– Очень сложное слово даже для белого мальчика.
– От Люка услышал.
– Ты с ним на связи?
– Типа того. Временами. Трудно сказать, какие мысли мои, а какие – его. Во сне лучше слышно. Когда не сплю, мои мысли все забивают.
– Вроде помех?
Ник пожал плечами:
– Наверное. У тебя тоже получится, если ты откроешь сознание. Когда они встают в круг, слышно лучше. – Он кивнул на детей из Палаты А, которые вновь бесцельно бродили по туннелю. Джимми и Донна ходили вместе, взявшись за руки и покачивая ими туда-сюда. – Хочешь попробовать?
Калиша попыталась не думать. Поначалу оказалось неожиданно трудно, но когда она прислушалась к гулу, стало легче. Гул был вроде ополаскивателя, только не для рта, а для мозга.
– Чего смешного, Ка?
– Ничего.
– А, усек, – сказал Никки. – Промывание мозгов вместо промывания рта. Неплохо.
– Я что-то слышу, еле-еле. Наверное, он спит.
– Скорее всего. Хотя, думаю, скоро проснется. Потому что мы проснулись.
