Институт благородных убийц полностью

Нет, я не решил вдруг, что убью ее. Просто я подумал — как хорошо было бы, если бы она умерла прямо сейчас. Мысль была вихревая, яркая. То, что Зинаида в один прекрасный день все-таки умрет, всегда подразумевалось. Я жил мыслью о ее смерти, как живут от лета до зимы, от зимы до весны. Покорно. Зная, что все идет своим чередом и твоего участия не требует. Но в тот момент я вдруг вообразил это. Я понял, прочувствовал, наконец, что она должна умереть. Осознал, что это когда-нибудь случится. Ее смерть перестала быть чем-то абстрактным, приобрела материальность. Постигнув, уяснив ее гибель, я почувствовал внезапное облегчение. В ту секунду я понял: я приобрел власть над старухой. Кощунственная, сладостная, праздничная мысль. Если такое возможно, мне она показалась окрашенной в сочный оранжевый цвет.

С этого момента оранжевый всполох поселился во мне. Я удивился, как Зинаида ничего не заметила, не заподозрила тогда, — мне казалось, я стал совершенно другим за эти мгновения. Я не принялся строить конкретные планы, а просто стал жить с мыслью о ее смерти.

Утром мать долго глядела отсутствующим взглядом в окно, поглаживая пальцем щупальца традесканции, бессильно свисавшие с подоконника. Веснушки на лице блестели от крема, ненакрашенные глаза глядели наивно, ни дать ни взять чуть состарившаяся девочка.

— Изморозь, — сказала она.

— Ага, — охотно согласилась Лера.

Мама вернулась к столу и, запахнув поплотнее халат, с натужным весельем попросила Леру:

— Ну-ка, что ты там за оладушки испекла? Дай один.

Лера, чуть припухшая со сна, в коротковатой для нее футболке неопределенного цвета, захлопотала, пододвигая варенье:

— Почему один, Ирена Викторовна? Берите несколько.

Мать хмыкнула что-то отрицательное и стала жевать оладью, чуть выпучив глаза. Когда она сглатывала, бугор на шее был более заметен.

Я опустошил чашку с остывшим чаем одним глотком и встал. Мама встрепенулась.

— А сметана есть? — спросила она.

— Нет, но я куплю, — откликнулась Лера, — мне все равно в магазин нужно.

Когда она вышла, мама достала какую-то тетрадь и протянула мне:

— На. Почитай.

— Что это?

— Карта Зинаиды.

— А что она у тебя делает?

— В поликлинике взяла. Можешь сделать прогноз?

— Ма, какой еще прогноз?

— Известно, какой. А то врачи темнят и ничего путного сказать не могут.

— Верни ее! Причем как можно скорей. Никто, надеюсь, не знает, что ты ее взяла?

— Да хоть бы и знали. Мы закон не нарушили.

— Верни ее!

Но мать сунула карту мне в руки. Помолчав, глядя на стену, где висел засиженный мухами натюрморт — ядовито-желтый лимон во все полотно, сказала тихо:

— У нас у швеи-надомницы мать лежит уже шесть лет. И никаких изменений. Неужели и наша… так же? Я не против, пусть еще долго живет. Но только чтобы не так. Я не переживу. Ты врач, ты должен знать. Посмотри.

Мне стало жаль ее, и я покорно открыл этот талмуд, откуда выпирали шуршащие кальки флюорографий с черно-белыми абрисами Зинаидиных костей.

— В общем-то, мало что изменилось за последние месяцы, — принялся объяснять я, — общий анализ крови не показывает серьезных воспалительных процессов, гастроскопия тоже ничего криминального не выявила.

— А что есть?

— Простые несварения, дело житейское. Вот еще рентген, — я потянул из папки снимок с симметричными легкими-привидениями, — здесь мне все понятно. Паталогий грудной клетки нет. Легкие в норме, это я могу сказать точно. Здесь облом.

— Ты смотри, смотри.

— С сердцем, правда, паршиво, — продолжал я, — один желудочек сношен совершенно, вялость, шумы — полный набор.

Мама прервала меня:

— Что ты как врач из поликлиники? Толком говори — будет у нее паралич или нет?

— Вероятность паралича, конечно, есть, — сказал я важно и уклончиво, как практикующий врач.

— И какая? — упорствовала мама.

— Этого, мамочка, я не могу тебе точно сказать. И никто не может.

Мы помолчали. Ее мои объяснения, конечно же, не удовлетворили, несмотря на уверенный тон, которым они были произнесены. Мой маленький спектакль мало кого мог бы ввести в заблуждение. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что с Зинаидиной тучной апоплексической комплекцией да при ее высокой выносливости мгновенная смерть ей вряд ли светит, а вот паралич — вполне. Достаточно на нее посмотреть. Такие редко сразу падают замертво.

— Я еще вот о чем хочу попросить, пока Лера не пришла. Отца надо бы навестить, — вздохнула мама.

— Ма, Лера все прекрасно знает про папу, к чему эта конспирация?

— Ну, может, это наше семейное дело. Лерочка же еще не наша семья? — ввернула она ловко и беспощадно.

— Хочешь, чтобы я женился? — спокойно поинтересовался я. Выпад попал в десятку.

— Только не сейчас! — завопила она. — Деньги нельзя пока тратить, ты же знаешь.

— Тогда не начинай.

— Ой, напугал. — Она положила недоеденную оладью на блюдце. — Так себе оладушек. Я бы соду еще в тесто положила.

— Дареному коню…

— Это чем вы меня одарили-то? Взяли мои продукты и оладьи испекли? Благодетели вы мои.

— Замок повесь. Комнату-то закрываешь, а про холодильник позабыла?