Зинаида беззаботно вгрызалась в пирожок. Она не знает, что психиатр был ее единственный шанс умереть собственной смертью. Если бы он признал ее невменяемой, я сохранил бы ей жизнь. Я мог бы оспорить ее решения и действия по закону, в суде, но он поставил подпись под ее приговором. По его мнению, наша бесноватая Зинаида — нормальна. Если она останется жива, день за днем, год за годом ее мозг станет все больше усыхать, превращая старуху в отвратительного своенравного ребенка. Все чаще она будет мочиться мимо унитаза; примется, возможно, обрезать себе в приступе злости волосы и подсыпать соседке жгучий перец в почтовый ящик. Мне и без психиатра не сложно нарисовать себе картину нашего будущего, в котором Зинаида будет жива. Он милосердно о многом умолчал, но я сам все уже прекрасно знаю. Но при этом для суда она будет — «вменяема».
Зинаида доела пирожок и положила на блюдце два оставшихся у нее в руках зажаристых треугольничка. Покосилась на мое пирожное и спросила, почему я его не ем. Я мрачно сообщил, что аппетит пропал.
— А почему мне тогда позволяешь тут есть? Может, тут травят посетителей, а я не знаю?
— Заведение, вообще-то, выбрали вы.
Зинаида замкнулась в молчании. Потом, несмотря на то, какую ей это сулило опасность, выпросила у меня еще один стакан чаю. Минут через двадцать я, наконец, надев на нее ворсистое пальто, повел Зинаиду к выходу. У дверей она спохватилась, что не доела пирожок. Присев на скамеечку попросила:
— Принеси остатки.
— От него же почти ничего не осталось.
— Очень даже много осталось, заберем домой.
— Зинаида Андреевна, прошу вас — пойдемте.
— Принеси пирожок.
— Я куплю вам новый, вставайте.
Она лишь крепче угнездилась на скамейке и, почуяв предстоящую потеху, стала монотонно бубнить:
— Сходи за пирожком, пожалуйста.
Уже бросала на нас злые взгляды кассирша и испуганные — мама с крошкой-дочкой, тихо евшие мороженое в уголке, но зрители были Зинаиде даже на руку, теперь она окончательно преисполнилась убежденности — остатки пирожка нужно забрать.
— Сева, мне долго ждать? Ты что, не слышишь меня? Я тебя прошу — принеси мой пирожок.
Бессильный гнев душил меня, застилал глаза, но заставить ее встать и уйти было выше моих сил.
— Шли бы вы уже, женщина, — наконец не выдержала кассирша.
— Не лезьте ко мне.
— Мама, — спросила девочка, — почему бабушка сердится на дядю?
Мать принялась шептать ребенку что-то успокаивающее, но Зинаида не хотела мирного исхода.
— Потому что дядя меня голодом уморить хочет. Смерти моей хочет, — пояснила она ребенку по-дружески.
Я дернул Зинаиду за руку, но она, вцепившись другой в скамейку, взвизгнула:
— Оставь меня! Больно!
Девочка влажно шмыгнула носом и скривила рот, готовясь заплакать.
— Уйдешь ты, наконец, мозгососка, или мне охранника позвать? — Кассирша, выбежала из-за стойки, схватила остатки пирожка и, на ходу завернув их в салфетку, бросила на скамейку перед Зинаидой. Кусочки упали и разлетелись по полу. Зинаида медленно и величественно встала и, окинув взглядом валяющиеся у ее ног огрызки, сказала печально:
— Пойдем, Сева.
— Ты бы с ней построже, — сказала мне кассирша вдогонку.
Девочка плакала.
Лишний стакан чаю все-таки сделал свое черное дело. До дому Зинаида дошла, сохраняя возвышенно-равнодушное выражение лица, но когда мы оказались на месте, тихо призналась в содеянном. Остаток дня я провел, стирая и высушивая ее одежду. Несколько раз она подступалась ко мне с пространными и бессмысленными речами, чтобы отвлечь меня от совершенного конфуза, но я даже плохо понимал смысл сказанного. Мне пора было на встречу с Ольгой.
Я соврал вчера Лере, когда сказал, что мне нужно пораньше на выставку. Не Толик звонил мне. Когда я взял трубку, то услышал голос, который не сразу узнал. «Всеволод, это Петр Яковлевич, — сказал он. — Есть минутка?» Петр Яковлевич — участковый и по иронии судьбы участливый человек. Когда-то я посоветовал ему таблетки-антациды, которые помогли ему сильнее, чем можно было ожидать, и он все не может забыть про этот пустяк и славит меня как великого врача. Он сказал: «Тут такое дело… Неудобно даже говорить. Но я должен», и я решил, что и сейчас он спросит что-нибудь о лекарствах.
«Все в порядке, — успокоил я его. — Я внимательно слушаю».
«Что там у тебя произошло с Зинаидой Костиковой?»
На секунду мне показалось, что он знает, что он сумел как-то прочесть мои мысли. Я в ужасе замолчал, чувствуя, как трубка бьется о щеку, которая сейчас откровенно тряслась.
«Э-э-э… Что?» — тупо спросил я.
«Я просто хочу тебя предупредить. Ко мне приходила твоя бабка. Говорит, ты ее бьешь. И что ее соседка, в случае чего, может это подтвердить. Ты ей сделал что-то?»
«Нет, конечно!»
«Вот и мне показалось, что она выдумывает со скуки. Я-то тебя знаю. Давай так. Я ей, конечно, не верю. Но меры принять должен. Считай, что я их принял. Но и ты поговори с ней, чтобы она больше такое не орала. Сам понимаешь, что могут подумать. Все, я тебя предупредил».
«Да, хорошо, — сказал я, — спасибо», — и повесил трубку.
