— Господи. Был девяносто первый год. Тогда превратить в договоре «пятьдесят процентов» в «сто» стоило всего ничего. Она подделала одну бумажку, и уж с ней подмахнула договор и получила всю квартиру, а не половину. По тем временам это была совершенно скромная, ничем не примечательная аферка.
— А ты пытался с ней судиться?
— Повторяю, мне было восемнадцать, я был глуп и курил траву. Это сейчас мы с тобой сидим в кафетерии «Бомонд», а тогда здесь была столовка «Феникс». Когда Зинаида в мое отсутствие сменила замок, вместо того, чтобы идти к юристам, я пришел сюда и напился в сопли.
Но полежать на следующий день в постели не удалось — мать потащила меня с собой в больницу. Зинаида, даже мертвая, исхитрялась доставлять мне неудобства.
— Я что-то неважно себя чувствую, — сказал я.
— Кто бы сомневался. Мне одной похороны организовывать? Я и так вчера моталась туда-сюда, ноги стерла знаешь покуда? Пока некоторые коньяк попивали. Будь добр приподнять зад и доехать до больницы. Лера, кстати, звонила?
— Нет, а тебе?
— Моя она, что ли, девушка? Нет, не звонила. Мне тоже, может, начать выпендриваться? Удобно — делать ничего не нужно.
Я видел, что мама отсутствию Леры рада.
Райские картины, которые я рисовал в своем воображении — вот я лежу, вытянув ноги, в то время как надо мной курится легкий дымок из большой кружки, что стоит у меня на животе, — были растоптаны. Я раздраженно стал натягивать брюки, те, в которых был вчера. Они все еще пованивали копотью. Мысль о том, чтобы вымыться и причесаться, была неприятна. Удостоверившись, что я действительно собираюсь, а не валяю ваньку, чтобы снова лечь, мама ушла одеваться.
— Заключение о смерти я вам дать не могу, — сказал лечащий врач Зинаиды.
— Это еще почему? — насупилась мама.
— Нет еще результатов вскрытия.
— Вскрытие можете не делать, — великодушно заявила мама, — я напишу заявление, что мы от него отказываемся.
— Спасибо вам, конечно, что бережете наши ресурсы. — Врач шутливо ей поклонился. — Заявление-то вы можете подписать, а отказаться — не можете.
— Что это так?
— А вот так. Вы не родственники, и ситуация получается не вполне стандартная. Да, я поставил ей диагноз. Но положено заключение патологоанатома.
— Что вы мне голову-то морочите? — Маму шутливый тон беседы совсем не устраивал.
— Мадам. Перестаньте кипятиться. Вы думаете, мне нужно это заключение? Или, может, у патологоанатома нет других дел? Давайте просто пройдем эту процедуру. И дождемся результатов экспертизы.
— А родственники могут подписать заявление, что вскрытие не нужно? — Маму просто так с курса не собьешь. — Сына, где этот ее Саша? Может, он напишет?
— Саша уже улетел в Канаду, — сказал я.
— Никто ничего не подпишет, — возразил врач. — Смысла нет. Закон обойти не удастся, хоть я и разделяю ваше мнение о том, что вскрытие не нужно.
— Вы понимаете, что нам хоронить надо? Что с нами на кладбище без свидетельства о смерти и разговаривать не будут?
— И скоро оно у вас появится. — Врач отдал маме честь и, явно не растеряв своего неизменно хорошего настроения, пошел дальше.
А мамино дыхание стало тяжелым.
— Нет, черт знает что такое, — прошипела она, присаживаясь рядом со мной.
Я не открыл глаз. Я медитировал. Я спокоен. Все самое страшное позади. Зинаиды больше нет. Нет. Пока мама ругалась с врачом, грудную клетку старухи уже располосовали в виде буквы «Y». Ее паршивое сердце рассмотрел патологоанатом, который, наверное, удивился, сколько этот орган может заключать в себе злобы. Он сказал: «Надо же, какой любопытный экземпляр. Как человек с таким ожесточенным сердцем сумел умереть своей смертью? Наверняка его должны были пришить еще давно». После похорон я буду спать. Спать.
Когда Саша плыл в Сиэтл, ему приснился сон — он находится среди высоких, фантастически красивых зданий. Ему хорошо, он смеется от радости и танцует.
«Вообще, я очень редко вижу сны, — признался он, — поэтому, если они случаются, не стараюсь сразу же выбросить их из памяти. Думаю, они что-то да значат. Из-за того сна я четко понял, что останусь жить за границей». Он помолчал и добавил: «Хотя, может, это был лишь результат плохого питания — на яхте мы ели одну лишь сухомятку, и у меня постоянно болел живот».
