– указывает, что ожидания и поведение, связанные с равновесием, не являются в данном историческом эпизоде нерациональным комплексом и/или что они могли возникнуть в ходе эмпирически вероятного эволюционного процесса или процесса обучения;
– подтверждается прямыми свидетельствами;
– подтверждается косвенными свидетельствами, т. е. предсказаниями, которые могут быть фальсифицированы, либо данными, относящимися к рассматриваемому историческому эпизоду, либо через сравнительное изучение разных исторических времен и разных локусов;
– отражает влияние прошлых институциональных элементов и институциональной доработки;
– выявляет факторы и процессы, которые могли привести к гипотетическому институту в данном контексте;
– объясняет последующий упадок института (если таковой наблюдался) и открывает воздействие института на последующие институты;
– подтверждается сравнительным анализом и анализом за пределами выборки.
Чем большим количеством способов мы можем подтвердить гипотезу, тем больше у нас оснований считать ее правильной. Поскольку различные гипотезы могут подтверждаться различными данными, разные аналитические выкладки в какой-то мере могут ранжироваться. Вполне может оказаться так, что мы не сможем отвергнуть две гипотезы. В подобных случаях мы узнаем об ограничениях наших возможных знаний.
Интерактивное использование контекстуальных знаний, дедукции, индукции, контекстуального моделирования и эмпирических данных вместе со сравнительным и контрфактическим анализом – это отличительное качество эмпирического метода, предложенного в данной главе. Дедукция и индукция дополняют друг друга, а сами дополняются контекстуальным анализом. Теория выделяет вопросы, которые следует изучить, а также общие соображения и данные, которые следует проверить; знания об историческом и актуальном контекстах используются для выработки гипотезы относительно релевантного института (т. е. относительно того, какие транзакции были связаны, какими именно институциональными элементами они связывались, каким образом и почему). При этом гипотеза оценивается, уточняется и часто опровергается благодаря интерактивному использованию контекстуальной модели и данных.
Таким образом, этот эмпирический метод признает зависимость от контекста и историческую случайность институционального анализа, пользуясь ими как преимуществом.
В этой главе анализируются четыре центральных для этой книги вопроса. Два из них носят методологический характер: природа институтов; аналитический и эмпирический методы их изучения. Два других – содержательный: предположения, возникшие в ходе сравнительного институционального анализа институтов в европейском и мусульманском мире; политические импликации предлагаемого в данной книге взгляда на институты.
Институты – это движущая сила истории, потому что, как я утверждаю в разделе 1, они образуют ядро структуры, влияющей на поведение, – включая то, которое ведет к появлению новых институтов. Их взаимозависимое воздействие и взаимосвязь с социальными и культурными факторами подразумевают, что мы не можем изучать их как отражение только средовых факторов или интересов различных агентов.
Хотя институты не случайны и все институты, порождающие одно и то же поведение, реагируют на одни и те же силы, их особенности и следствия этими силами не детерминируются. Сравнительно-исторический институциональный анализ, обзор центральных аспектов которого приведен в разделе 2, усиливает нашу способность понимать и изучать институты с учетом требования более широкой перспективы.
В разделе 3 я остановлюсь на гипотезах из сравнительно-исторического анализа институтов в европейском и мусульманском мире в период торговой экспансии зрелого Средневековья. Там подчеркивается, что многие элементы и особенности современных западных институтов, увеличивающих благосостояние, в период зрелого Средневековья уже имели место или были в процессе зарождения: индивидуализм, рукотворный формальный закон, корпоративизм, самоуправление и правила, отражающие институционализированный процесс, при котором те, кто им подчиняется, имеют голос и влияние.
Институты действительно могут быть двигателем истории. В той мере, в которой Запад обязан своим подъемом институтам, на которые он опирался, корни этого явления лежат в эпохе зрелого Средневековья.
