Я стала бывать в Трубниковском, в типичной старомосковской квартире, где у Коли была отдельная почти пустая комната с огромным письменным столом, стоявшим углом. Коля зажигал настольную лампу и усаживал меня в кресло напротив стола. Из наших разговоров я помню лишь то, что Коля искал какое-то рациональное объяснение случившемуся и стремился узнать, каковы были те «порочные» вкусы и убеждения, в которых нас обвиняли.
Он спрашивал меня, читала ли я - раз уж мы были такие романтики, что любили Ростана - «Голубой цветок» Новалиса. Я не знала, кто такой Новалис…
А не любить Ростана было бы странно: вся Москва тогда спорила о том, кто был лучшим Сирано - Астангов в театре Вахтангова или Берсенев в Театре имени Ленинского комсомола.
Эти разговоры постепенно стали для меня единственной отдушиной - мне не надо было делать вид, что ничего не случилось; не надо было скрывать, что отныне на филфаке я чувствую себя совершенно чужой. (Замечу, что возникшее тогда отчуждение сохранилось на всю жизнь: не случайно потом я не была ни на одной встрече бывших выпускников - чувство всепроникающей фальши меня уже не покидало.) И только сидя в сумерках в кресле напротив Коли, с которым до всего этого мы были лишь знакомы, я могла вынырнуть на поверхность и нормально дышать.
Спустя годы, когда разница в возрасте и положении между нами стерлась, я неоднократно пыталась объяснить Коле, чем я ему обязана. Он забыл, как много месяцев регулярно звонил мне по телефону, начиная разговор словами: «Ну что это у вас за голос?» Что бы я ни говорила, Коля только отмахивался.
Последний раз я наблюдала подобную сцену, когда в 1997 году он откликнулся на мое настойчивое приглашение и пришел в РГГУ на презентацию моих мемуаров «О нас - наискосок», где упомянутая история была довольно подробно описана.
Коля даже выступил - по-моему, это была заслуга его жены Кати.
Это был все тот же Коля - высокий, худой, те же интонации - некая неокончательность, удивление, чуть капризная скороговорка. Сказал он нечто наподобие: «И что это Рита про меня напридумала? - ничего я не сделал».
Коля был и остался нормальным русским интеллигентом.
Игра для избранных
Гроссмейстер Юрий Авербах о роли шахмат в СССР
Павел Пряников
– Юрий Львович, шахматы всегда считались в СССР и России прибежищем интеллигентов. По сути дела, это был особый мир для людей того времени - способ убежать от действительности. Наверное, поэтому у нас шахматы и обрели такую популярность?
– Да, в царское время в шахматы в основном играла интеллигенция. У простого народа были шашки, у аристократии - карты. В 1903 году в печати разгорелась дискуссия между двумя издателями - Бобровым и Саргиным. Бобров отстаивал свое мнение о великом будущем русских шахмат. На что Саргин отвечал ему, что из 200 миллионов населения у нас имеется только 500 подписчиков шахматного журнала. Саргин ставил на шашки, велосипед и футбол. Под конец Саргин добавлял, что «наибольшее распространение у нас все же имеют даже не шашки, а алкоголизм».
Но все же начиная с 1900-х годов и аристократия потянулась к шахматам. Мало кто знает, что шахматами увлекался Николай II, причем играл он прилично. Но главная его заслуга, что он выделял личные деньги на развитие шахмат в России. В частности, знаменитый шахматный турнир памяти Чигорина в 1909 году большей частью был проведен именно на его деньги. Но Николай II еще как-то стыдился своего увлечения, не афишировал его, для аристократа это означало «слиться с народом».
Большой вклад в развитие шахмат также внес член Государственного Совета Сабуров, который разрешил приезд на турниры шахматистов евреев, не имевших права на пребывание в обеих столицах. Популяризировали игру и купцы-староверы на своих фабриках, считая это хорошим способом оградить рабочих от пьянства.
Вообще в то время интеллигенция скорее считала шахматы просветительством, чем бегством от реальности. Игра была своего рода способом развития личности, носила воспитательный эффект.
– В первые годы советской власти большевики усилили этот эффект, сделав шахматы элементом государственной политики.
– Практически вся верхушка большевистской партии увлекалась этой игрой. Неудивительно, что уже в 1920 году большевик с большим стажем Александр Ильин-Женевский поставил вопрос о государственной пропаганде шахмат и участии правительства в развитии игры. В 1924 году состоялся Третий Всесоюзный шахматный союз, в президиум которого вошли Крыленко, Рыков и Троцкий. Съезд окончательно закрепил главенствующую роль партии и государства в деле развития шахмат.
А руководить всем этим на государственном уровне стал Николай Крыленко, первый Верховный главнокомандующий Красной Армией, а в 1920-х годах - председатель Верховного трибунала и прокурор РСФСР.
