Повесть писателя Владимира Красильщикова, выходящая в серии «Пламенные революционеры», раскрывает драматическую и прекрасную судьбу славного соратника Ленина — Александра Дмитриевича Цюрупы. Сюжет этой повести развивается в самую напряженную, самую трудную пору для Советской власти, когда буржуазия стремилась задушить молодую республику рабочих и крестьян «костлявой рукой голода». Именно тогда по предложению Ленина народным комиссаром продовольствия становится Александр Дмитриевич Цюрупа. Он проводит в жизнь ту политику, которая, по словам Ильича, спасла пролетарскую диктатуру в нашей стране. Большое место в книге уделено образу вождя революции. Читатели познакомятся со многими людьми, окружавшими героя повести, его семьей, его помощниками, друзьями и недругами и как бы станут свидетелями многих важных исторических событий. В работе над книгой автору помогали сын А. Д. Цюрупы — Всеволод Александрович, дочь — Валентина Александровна, сестра — Анна Дмитриевна и старые большевики — Лидия Александровна Фотиева, Петр Авдеевич Кузько, Сергей Михайлович Бирюков, Михаил Георгиевич Непряхин.
Серия "Пламенные революционеры"
Москва
Издательство политической литературы
1968
Красильщиков В. И. Интендант революции. Повесть об Александре Цюрупе. М.: Политиздат, 1968. 335 с.: ил. (Пламенные революционеры).
В какую дверь теплушки ни выгляни — степь да степь, холмистая, запорошенная снегом равнина по обе стороны железнодорожного полотна. Далеко-далеко — по самому горизонту трусит, обновляя санный путь, лошадка, запряженная в розвальни. И, должно быть, жалким, беспомощным кажется одинокому вознице поезд, натужно старающийся одолеть эту невозмутимо белую пустыню, лишь кое-где вспоротую упрямыми гребнями пахоты.
Ползет и ползет поезд, трусит и трусит лошадка. И чудится, будто и лошадка, и скирды соломы, разбросанные там и тут, да и сам поезд вмерзли в залитую солнцем бесконечность и не будет — никогда не будет! — конца этой утомительной дорожной страде.
Рослый, худощавый человек в поношенной бекеше отошел от дверного проема, смахнул угольные пылинки с крупного обветренного лица, сдвинул большие, круто изогнутые брови, присел в углу на нижние нары, потом прилег и невольно прислушался к тому, что говорили пассажиры, теснившиеся вокруг печурки посреди вагона.
Это были все те же, надоевшие ему за пять дней пути разговоры случайных попутчиков.
— А почем там сало-то? — опять интересовался один из них.
— Сало? А шут его знает, — отвечал другой. — Не видал ни разу, врать не стану. Фунт хлеба — рубль!
— Ржаного?!
— А то еще какого? А вы почем пшеницу брали?
— Тридцать рублей пуд.
— Ух ты! Шесть твердых цен!
— Еще хорошо, что деньги берут, а то, бывает, подавай им ситец да керосин, а об деньгах и слышать не желают — хоть ты что!
— Да-а... А у нас, в Туркестане, люди уже друг дружку есть стали. Стариков убивают, которые работать не могут, детишек...
— Будет врать-то!
— Чего врать?! Сам видел! Вот те крест!
— А у нас, в Енисейской губернии, склады от хлеба ломятся. В одном Минусинском уезде, слышь, мильен двести тысяч пудов наготовлено!
— За морем телушка — полушка...
— Чугунки нету, лошадей за войну всех, какие посправнее, подгребли... Вот и лежит хлеб. А вывезти не на чем.
— В Томской губернии то же самое, говорят. И в Канске. И в Акмоле. Хлеба — завались. Самогонку из него варят почем зря!
— Вот те и свобода — самогонку из хлеба гнать! Одно слово — переворот!
— А ты бы помалкивал. В политику мы не мешаемся. Наше дело маленькое. Купить да продать...
— А хорошо бы сейчас, братцы, бутылочку первачка!
— Да уж хоть бы денатурочки! Говорят, очень от ревматизма помогает. Ха-ха-ха!..
— Гы-гы-гы!..
— Хи-хи-хи...
Александр Дмитриевич Цюрупа — так звали человека в бекеше — закрыл глаза. Но сколько можно спать?! Отоспался ведь он за дорогу и за прошлые месяцы, да и впрок. Нет уж, лучше постоять у двери, поглядеть на низкое зимнее небо, на снежную степь. Даже они менее унылы и однообразны, чем разговоры у печки.
А над снегами тем временем взмыл дымок, другой, третий. В пологом провале открылись унылые серые избы, крытые соломой, стога по задворкам, мальчишки с салазками на свинцово-сизой глади застывшей реки. Сеченая-пересеченая, видавшая и Стеньку, и Пугача, и усмирительные походы Суворова, — такая же, как сто, да и тысячу лет назад, тянулась вдоль дороги вереницей покосившихся хибарок большая деревня.
Колеса вагона прогромыхали по мосту, застучали по стрелкам и наконец затихли. Посыпались с крыши мешочники:
— Какая станция?
— Далеко до Рязани?
— Кипяточку бы!
— А шанпанского не хочешь?
— Стоп! Куды прешь?
— Осади! Осади, говорят!
От станционных тополей, сквозь шеренгу черных милицейских шинелей пытались пробиться к поезду люди с мешками, узлами, чемоданами, бидонами.
Александр Дмитриевич поплотнее запахнул бекешу и, захватив чайник, спустился по стремянке, перешел через пути и поднялся на перрон.
— Ваш документ, гражданин-товарищ?!
— Пожалуйста. Где водички добыть?
— Во-он колонка. Ежели не застыла только. Проходите, проходите: ничего интересного тут нету.
— Как это нету? — остановился Цюрупа. — Оч-чень интересно! Кто это вас надоумил? Да вы что?! Потрошители вы или милиция?! Что вы делаете, «граждане-товарищи»?! Что делаете?
Но милиционеры не обращали на него никакого внимания. Каждого, кто хотел пройти на перрон, они заставляли раскрыть свой багаж и вынимали из мешков и чемоданов бережно увязанные в бумагу свертки, пакеты, мешочки с мукой, баночки с медом и складывали все это на платформу грузовой тележки, стоявшей рядом.
— Еще раз повторяю, — внушительно басил приземистый плотный милиционер, с окладистой рыжеватой бородой-лопатой. — Разрешается провоз съестного не больше трех фунтов на человека. Все, что сверх трех фунтов, подлежит немедленному изъятию. Распоряжение продовольственной управы. Грамотные? Читайте!
На тележке между тем уже выросла целая гора пакетов и свертков. На вершине ее соблазнительно поблескивало колечко колбасы.
