— Это по-нашему! — сумрачно сказал Крайнев. — Семен, знающий три языка, сторожит коров, учительница немецкого моет полы, генералы Красной Армии валят лес в Сибири. После чего удивляемся: немцы уже под Смоленском!
Хозяйка не ответила.
— Надо предупредить людей! — сказал Крайнев. — Пусть убегают, куда смогут.
— Не получится.
— Почему?
— Не поверят. Мордехай сказал им: немцы культурный народ, никого не тронут, они и рады верить.
— Кто такой Мордехай?
— Что-то вроде раввина. В его доме молятся. До войны это скрывалось, хотя многие знали. Теперь немцы не мешают, вот он и рад.
— Надо поговорить с Мордехаем!
— Донесет немцам. Знаю его — мой бывший тесть.
Брови Крайнева еще раз пошли домиком.
— Мы с Марком поженились в тридцать втором, — торопливо заговорила Валентина Гавриловна. — После института меня в Город распределили, он здесь заведующим жилкоммунхозом был… Красивый — сил нет! Все бабы мне завидовали. Только зря. Три года прожили — детей нет. Мордехай шипит: «Женился на гойке!..» — женщина всхлипнула. — В глаза говорил! Марк решил проверить, кто виноват? Завел сначала одну любовницу, затем вторую… Каждой обещал: забеременеет — разведется со мной, на ней женится. Ни с одной не получилось… Стал пить, гулять, деньги казенные промотал… В апреле был суд, дали восемь лет. Меня вызывали свидетелем — рассказать о моральном разложении мужа…
— Выступила?
— Отказаться было нельзя. Следователь так и сказал: «Промолчишь — сама сядешь! Напишу, что вместе деньги народные пропили…» А я в глаза их не видела — Марк с любовницами кутил. Рассказала… Прорвало меня! Пять лет он меня перед людьми позорил! Мордехай после суда мне в лицо плюнул — оклеветала его сына. Молиться на него должна была, гойка!.. При людях!.. Все ему сочувствовали, не мне…
Крайнев накрыл ладонью руку хозяйки. Она благодарно прижалась к ней мокрой щекой.
— Русская традиция: жалеть виновного и ненавидеть правого, — задумчиво сказал Крайнев.
— В школе, когда видели с тряпкой, ухмылялись… Дескать, поделом! За что?..
— Почему не уволилась?
— Директор не отпускал — запретили. Сама уйдешь — посадят. Указ Верховного Совета: нельзя самовольно…
— Валентина… Можно так?
— Можно! — горячо ответила учительница. — Мы почти ровесники. Я видела твои документы — двенадцатого года. Я — десятого…
— Почему помогаешь нам? После всего?
— Немцы хуже! Наши измывались, но видели в тебе человека. Плюют, но ты для них свой. Потому, может, и плюют. А немцы… Ты для них раб. Провинишься — убьют и не вспомнят завтра.
— Да… — Крайнев забарабанил пальцами по столу.
— А ты?.. — подняла голову Валентина. — Семья есть?
— Никого!
— Совсем?
— Совсем-совсем. Родители погибли, бабушка умерла год назад.
— Жена?
— Нет, и не было.
— Почему?
— Не случилось. То времени не было, то желания.
— Молодой, красивый, умный… Найдешь!
— Ты тоже. Кончится война…
— Не утешай! — отмахнулась Валентина. — После войны даже девкам мужиков не хватит — скольких убили! И скольких еще убьют…
— Кто знает? — наставительно сказал Крайнев, ощущая фальшь в голосе. — Поздно, Валентина. Постели мне на полу!
— Не будет гость на полу спать! — обиделась хозяйка. — Сама лягу!
— Женщина — на полу, мужчина — в кровати?! — возмутился Крайнев. — За кого ты меня принимаешь?
— Тогда ложись рядом, — спокойно сказала Валентина. — Кровать у меня большая, двоих выдержит. Не боишься?
Она посмотрела ему в глаза. Крайнев заглянул в них и понял: отказаться нельзя. Не простит…
Советская власть дала Матвею все. Так считал он сам — до недавнего времени. Не случись в октябре семнадцатого большевистский переворот (позже его назвали революцией) в Петрограде, ковырять бы Матвею сошкой тощие земли в родной Грязновке до скончания века. Собирать скудный урожай, который к марту кончится, и тогда, чтоб не голодать, идти на поклон к мужикам позажиточней, просить хлебца взаймы, видеть их презрительные взгляды и униженно кланяться, кланяться… Так жил отец Матвея, Фрол, по-деревенски — «балаболка». Прозвище Фрол получил оттого, что говорить любил больше, чем работать. Потому и жил в покосившейся избе, в окружении рано постаревшей, сварливой жены и вечно голодных детей. По праздникам Фрол напивался и бродил по деревне, рассказывая, что скоро наступят другие времена, когда у власти окажутся бедные, а у богатых (Фрол называл их «иксуплататарами») все отымут и отдадут неимущим. Откуда Фрол набрался таких мыслей, Матвей так и не выяснил — отец помер, когда ему шестнадцати не было. Фрол то ли в городе, куда время от времени ездил, наслушался, то ли брошюру запрещенную прочел. Мужики над речами Фрола посмеивались. Исправник, когда ему донесли, только рукой махнул: что взять с балаболки? Социалисты? В Грязновке? Где-где, но не там…
