Воцарилось молчание, прерываемое едва ли слышными голосами за дверью и постукиванием дождя по крыше. Артемьев подошел к камину. Тени заиграли на его лице, подобно пляшущим бесам в аду. Отчетливее стали видны морщины у глаз и рта, а на висках — седина.
— Ко мне заезжал Матвеев.
— Гм…вот как?
— Да. Говорил о долге, женитьбе. По правде говоря, для него долг и женитьбы слова синонимы.
— Крысы первыми чувствуют опасность, — ответил Артемьев и сделал несколько глотков.
— Дядюшка, о какой опасности вы говорите?
На лестнице зашуршали юбки, раздался голос хозяйки и дверь распахнулась. Артемьев, облокотившись о камин, принял расслабленную позу.
— Ах! Мой Женя приехал! — тетушка, чьи руки пахли медом и травами, радостно вскрикнула и бросилась к Евгению.
Она тоже считала его своим сыном. И хоть мой хозяин бывал у них каждую неделю, она неизменно встречала его так, будто в последний раз видела лет пять назад.
Надежде Валентиновне, женщине немного полноватой, вселенная не дала испытать радость материнства — три беременности закончились выкидышами, а четвертая — мертворождённой девочкой. Врачи, обследовав, вынесли вердикт — ее организм не способен выносить. Артемьев возил ее к лучшим специалистам, обращался к шаманам и магам, но ничего нельзя было изменить. Порой, даже магия бессильна. Тогда Надежда Валентиновна обратила всю свою материнскую любовь и заботу на Евгения. Она баловала, ругала и воспитывала его как сына.
— Мой мальчик…Женя… — Старушка любовно гладила его по волосам. Маленькие темные глазки, наполненные нежностью, светились от счастья.
— Как вы себя чувствуете?
— Ноги и спина не дают покоя. Александр Андреич свидетель — вчера вон оделась, машину подали, а как выходить — поясница разболелась, не разогнуться. Вот муженёк и оставил дома. А ведь я так хотела посмотреть на тебя и Лизочку. Какая она красавица у тебя. Дай-то вам счастья и детишек.
Евгений улыбнулся добродушной тётушке. Ей было невдомек, что помолвка состоялась против его воли и тем более она не знала о вчерашнем скандале.
— Что же ты ее не привез? Никогда не привозишь. Мы бы с ней здорово провели время. Где она учится? Всякий раз вылетает из головы.
Надежде Валентиновне нет пятидесяти, но она уже седая и страдает от забывчивости. Проблемы с памятью сделали ее почти невыездной. Чем чаще я сюда приезжала, тем больше замечала суетливость и беспокойство, складывающиеся в образ бабушки, пекущей перед приездом внуков пирожки.
— На Камчатку, тетушка, в Петропавловск-Камчатский.
— Наш Женя полетит с ней, — добавил дядя.
На секунду тетушка замерла, но затем взгляд ее увлажнился, и она снова обняла Евгения.
— Какой ты молодец! Я все сама хотела тебе предложить. Так вы лучше узнаете друг друга. Хотя, постой. — Она задумывается. — Ох, моя память! Да-да. Иногда просыпаюсь и совершенно забываю, что должна делать. Если бы не Александр Андреич — совсем бы пропала. — Она снова замолчала, припоминая, о чем говорила. — А-а, так вот. Ну да, ну да. Вы же с детства дружите. Да-да. Нет ничего лучше, когда дружба перерастает в любовь. Ах, сквозняк! Совсем ребенка не бережешь, простудить хочешь? — обратилась старушка к мужу.
— Тётушка, не беспокойтесь. Окно я открыл.
На ее морщинистом лице застыло выражение неодобрения, но от ласковой улыбки Евгения Надежда Валентиновна вновь начала светиться.
— Я велела приготовить твои любимые щи и цыплёночка зажарить. Совсем отощал, бедненький. Отец не кормит? Как можно управлять государством, когда собственный сын голодный.
Евгений наклонился и обнял любимую тётушку. Она мягкая и теплая, словно пуховое одеяло — так и хочется зарыться и забыться.
Старушка отстранилась, вглядываясь в лицо племянника, и провела рукой по волосам.
— Смотрю на тебя и вижу Ксюшу. Глаза ее, Артемьевские. А когда улыбаешься — ямочка появляется на левой щечке, совсем как у нее когда-то…
— Надя, — попросил муж и замолк.
Все трое синхронно обернулись к портрету, а с него все также глядела Ксения Андреевна. В одной руке шляпка, в другой — подснежники. Я видела картину сотни раз, но именно сейчас она производила странное впечатление. Мне почудилось, что покойница вот-вот выйдет из рамки, спустится по диванчику в белых туфельках и благословит сына. Наверное, не меня одну посетила такая мысль, ибо отвернувшись от портрета, все трое были подавлены.
Тягостное молчание разрушила Надежда Валентиновна. Она встала на носочки, поцеловала в щеки племянника и ушла накрывать на стол.
— Пойдем. Она до сих пор не любит, когда опаздывают к столу.
Евгений отпустил меня на кухню поужинать с прислугой. Он провел у дяди еще два часа и отправился в аэропорт прямо от него.
Отец и сын даже не попрощались. Для них подобное было в порядке вещей, но теперь разрыв между ними сделался непреодолимым.
Мой хозяин не любил летать с кем-то из посторонних и предпочитал пользоваться правительственными самолетами, в частности тем, которым летал отец. В нем были расположены кабинет, конференц-зал, бар, две спальни и ванная комната.
