Сидоров и Каширов пообещали Серковскому, что, если он их не спасет, они все доложат по начальству, а пока что попросили поселиться в одну камеру.
Серковский договорился про одну камеру и пообещал Сидорову и Каширову, что все у них будет хорошо.
На следующее утро Сидоров и Каширов получили от неизвестного хорошего человека бутыль кваса, два круга колбасы с чесноком и буханку хлеба.
Вечером, ближе к ночи, Сидоров и Каширов спели песню, что никто их не разлýчит, лишь мать сыра земля, и заснули.
Утром Сидоров и Каширов не проснулись, а просто лежали себе, как две голые ложки. Может, если б под ними была трава, хоть и помятая, они б проснулись. А доски есть доски.
Для порядка полиция спросила у Серковского, может, он что скажет.
Серковский сказал полиции, что случился Божий суд.
При царизме у Божьего суда ни на небе, ни на земле не было ни одного народного заседателя.
Абовиц, Лизаров и Серковский собрались и начали думать, как жить дальше.
Лизаров сразу сказал, что, пока не поздно, он перестает быть нечестным.
Серковский сказал то же самое.
Абовиц их обоих послушал и сказал, что ладно, хоть и жалко.
Мотача никто ни про что не спрашивал.
Серковский все еще был должный Абовицу по своей расписке.
Серковский раньше тратил деньги в основном не свои, а Елизаветы. Но и свои деньги Серковский тратил, хоть не в основном и с тяжелым сердцем. Получилось, что там и там Серковский сильно протратился.
Когда Серковский сказал Абовицу, что хочет перестать, Абовиц по-хорошему попросил завтра рассчитаться.
Серковский рассчитался и заплакал, почти что как Штерн, только по другому случаю.
Интересно, что Леотар-второй, когда спускался с веревочки, становился Иваном Швецом из Чабановки, тем более при своих.
А Серковский, когда сошел с веревочки, остался Серковским без всякой выгоды.
Лучше б Серковскому было устроиться возить из Америки швейные машинки Зингера. Тык-тык-тык иголка с ниткой по материи — и хорошо, и ровненько.
У Серковского язык не поворачивался признаться Верочке, что у Серковского, кроме каменного дома, почти что ничего нету.
Тем более Серковский переживал за правдивость силы любви Верочки к себе. Эти переживания уже сделали так, что Серковский отдал Верочке Елизаветины кольца с камнями, бусы, сережки и прочее тоже отдал. Всего товара насчиталось на двенадцать тысяч триста рублей. Считал по дружбе — бесплатно — Абовиц и даже предложил посчитанное выкупить у Серковского за шесть с половиной тысяч.
Пока шло время до наследства от Елизаветы, Серковский написал хорошему человеку в Киев и спросил, как там и что.
Человек из Киева написал Серковскому и сказал, что там хорошо.
Серковский прикинул, сколько выручится за дом со всем домашним потрохом. Выручка на бумаге получилась слава Богу, но смотря на что.
Серковский опять прикинул и решился переехать в Киев на богатую съемную квартиру, как-то пристегнуться к окружному суду, жить с Верочкой, потом жениться на Фаине, заполучить капитал, потом жениться на Верочке, зажить с Верочкой с самого начала и желательно до самого конца попозже.
И вот Серковский продал дом и переехал в Киев.
А Фаина что?
А Фаина ничего.
Фаину за руку возьмут и поведут, куда надо руке. Так и тут.
Дом продался, переезд сделался.
Киев есть Киев.
А на предпоследней улице Киева в своем доме проживала бездетная вдова Пилипейко, женщина неболтливая, нестарая, некрасивая, небогатая. Про себя Пилипейко говорила, что она женщина добрая и умная.
Серковскому хороший человек посоветовал определить Фаину под присмотр к Пилипейко и вызвался похлопотать. Серковский сказал, чтоб хороший человек похлопотал.
Пилипейко согласилась принять сиротку за хорошие деньги и за кое-что по хозяйству.
Вдова Пилипейко жила на пенсию. Эту самую пенсию вдове платил царизм за упокоенного мужа Пилипейко, который всю свою жизнь служил царизму чиновником по чему-то там. Царизм платил пенсии не от чистого сердца, как люди при советской власти уже привыкли, а через все зубы и не абы кому. Еще хороший человек посоветовал Серковскому порадоваться, потому что сам Серковский и все какие будут знакомые Серковского и другие знакомые этих знакомых никогда ни на какой дорожке не сойдутся с вдовой Пилипейко и ничего от нее не услышат. Из науки уже давно известно, что человек — не гора, и ни с кем на свете не сходится.
Еще в Одессе, когда Серковский сказал Фаине про переезд в Киев, у Фаины не появилась радость или наоборот. Фаина за все эти годы толком не видела Одессы, как в детстве не видела Батума. Фаине было все равно, на каких улицах не прогуливаться туда-сюда, на каких людей не смотреть, каких чихов от людей не слышать, кого не здравствовать.
Со своими учительницами и учителями Фаина почти что не говорила, хоть и хорошо их слушала и отвечала на все поставленные вопросы. Запоминала Фаина тоже сильно хорошо.
