В сборник включены произведения, в которых речь пойдет о преступлении и – наказании, одной из форм которого бывает человеческое раскаяние. Это повесть «Хмель, сон и явь» Владимира Даля, рассказ «Интересные мужчины» Николая Лескова и рассказ «Мысль» Леонида Андреева.
Не вызывает сомнения, что наиболее популярным жанром в литературе является детектив. Криминальными историями зачитываются все – от мала до велика. По возрасту русский детектив давно уже дедушка, ему более ста пятидесяти лет. Его история начинается со второй половины XIX века. Именно тогда в газетах и журналах стали печатать криминальные хроники и очерки с судебных заседаний. Эти очерки были очень популярны среди населения Российской империи, чем писатели и воспользовались. Однако при этом детектив не выделялся читателями и издателями в общем потоке авантюрно-приключенческой литературы. Термин «уголовный роман» охватывал все произведения (в том числе и исторические), где речь шла о преступлении, независимо от характера конфликта и типов персонажей. Конечно, тема преступления, нарушения закона всегда волновала русского читателя. В первую очередь возможностью погрузиться в мир криминальных приключений. Побывать в роли сыщика, почувствовать себя участником сыскного процесса, попытаться разгадать тайну. И все же основная функция детектива – дать возможность читателю осознать, что социально запрещенные пути к достижению любых благ ведут к неизбежному наказанию, и как следствие – убедиться в ложности подобного выбора.
В сборник включены три произведения разных авторов, в которых речь пойдет о преступлении. И – наказании, одной из форм которого бывает, если бывает, человеческое раскаяние. Это повесть «Хмель, сон и явь» Владимира Даля, рассказ «Интересные мужчины» Николая Лескова и рассказ «Мысль» Леонида Андреева.
Владимир Иванович Даль известен читателям прежде всего как создатель знаменитого «Толкового словаря живого великорусского языка». Не менее примечательным трудом Даля является его сборник «Пословицы русского народа», включающий более тридцати тысяч пословиц, поговорок и метких слов. Сам по себе Владимир Даль – фигура не академическая, а вполне легендарная. Но не все сегодня знают, что еще Владимир Иванович был и гардемарином, плававшим к берегам Швеции и Дании, и мичманом флота в Николаеве. Был врачом, оперировавшим раненых во время русско-турецкой войны, и военным инженером, организовавшим переправу через Вислу по понтонному мосту собственного проекта в период польской кампании. Серьезно занимался биологией и этнографией, был членом-корреспондентом Академии по отделу естественных наук и одним из учредителей Российского географического общества.
О Дале-писателе, печатавшемся под псевдонимом Казак Луганский, заговорили после появления его «Сказок». Однако сборник был расценен жандармерией как «насмешка над правительством», запрещен и изъят из продажи. Даля арестовали, но вскоре, благодаря ходатайству В. А. Жуковского, он был освобожден: царь Николай I простил его за заслуги в польской кампании.
Литературные опыты Даля были довольно высоко оценены критикой. Особенно часто писал о нем Белинский. И хотя по мнению критика, Даль не мастер сюжетных ходов и сложной композиции, зато непревзойденный бытописатель, знающий русскую жизнь всех социальных слоев и умеющий написать о ней правдиво, с сочувствием и добрым юмором. «В повестях и рассказах своих г. Даль является человеком бывалым. И в самом деле, где не бывал он? Он участвовал в польской кампании и в хивинской экспедиции, он был в Молдавии, в Валахии, в Бессарабии; Новороссия с Крымом знакомы ему как нельзя больше, а Малороссия – словно родина его…
Он знает, чем промышляет мужик Владимирской, Ярославской, Тверской губернии, куда ходит он на промысел и сколько заработывает… Г-н Даль – это живая статистика живого русского народонаселения…»
С определенной долей иронии оценивали писатели «натуральной школы», к коим, несомненно, принадлежал и Владимир Даль, воссоздаваемую ими особенность миропонимания своих героев, их простодушие и ограниченность силой привычки. Но описываемый в повести патриархальный строй, который, подобно цементу, поддерживал целостность нации и нес в себе строгие моральные заповеди целого рода, нарушение которых вело к отчуждению от коллектива (а вне сообщества патриархальный человек не мыслил своего существования), воспринимался писателем в первую очередь как устойчивая, веками сложившаяся нравственная среда. Принципы, которые утверждены в такой среде, защищают человека, закрепляют в нем осознание причастности к общей жизни коллектива, являются важным законом бытования крестьянских семейств и поселений. Никакой утопизм, фатализм, ни опора на извечное русское «авось» не приуменьшали страха людей перед гибелью души из-за нарушения существующих в такой среде запретов. Этот страх, эти особенности жизни русского человека, многочисленные нравственные табу и помогли герою повести «Хмель, сон и явь» постепенно преодолеть свое грехопадение, вернуться к усвоенному им опыту рода и подчиниться семейным ценностям.
