Его взгляд зацепился за стену. За старым куском штукатурки виднелся электрический щиток. Инстинкт заставил его поддеть крышку ножом.
И замер.
Внутри, среди сгнивших проводов, был проложен идеально ровный, новый жгут. Чёрный, глянцевый. Оптоволокно. Он исчезал в толще стены.
— Блядь, — выдохнул Хавьер. — Ева.
Она подошла, заглянула ему через плечо. Её лицо в свете фонаря было непроницаемым.
— Я же говорила. Приманка.
— Это не просто приманка, — он провёл пальцем по гладкому кабелю. — Это ловушка. Всё это крыло — один большой сенсор. Они наблюдают. Каждый наш шаг.
Воздух в комнате будто сгустился. Стены начали давить. Они не охотники. Они — лабораторные крысы в лабиринте.
— Ищем быстрее, — бросила Ева, и её голос стал ниже и быстрее.
Они нашли архивную комнату дальше по коридору. Ряды высоких металлических шкафов уходили в темноту. Они начали методично вскрывать ящики. Большинство были пусты.
— Пусто, — сказал Хавьер, захлопывая очередной ящик с грохотом. — Либо их перенесли, либо…
Он не закончил. Ева стояла у одного из шкафов и не двигалась. Она держала в руках тонкую картонную папку.
— Ева?
Она не ответила. Хавьер подошёл ближе. Она смотрела на пожелтевший лист бумаги. Он заглянул ей через плечо. Это был детский рисунок. Неумелой рукой был нарисован дом, солнце и маленькая фигурка девочки. Вокруг девочки, словно аура, были нарисованы странные, повторяющиеся круги. Как эхо.
Что-то в её лице дрогнуло. Непроницаемое выражение, которое она носила с момента их встречи, на секунду исчезло.
Её пальцы, сжимавшие картон, побелели. Губы были плотно сжаты.
Но в её глазах… В её глазах он на секунду увидел то, что заставило его похолодеть. Не ярость убийцы. Не расчётливый холод стратега. Там была растерянность потерявшегося ребёнка. Полная, абсолютная. И очень старая.
— Ева. Что там? — спросил он тихо.
Она вздрогнула, словно очнувшись.
— Ничего, — её голос был сдавленным, чужим.
— Я вижу, что не ничего, — настаивал он. — Если это как-то связано…
— Я сказала, ничего! — рявкнула она, резко захлопывая папку и запихивая её обратно в шкаф. — Это место… оно давит. Двигаемся.
Она резко отвернулась, но Хавьер успел заметить, как дёрнулся мускул на её челюсти. Он не стал задавать вопросов. Но теперь он был уверен. Её месть родилась здесь, в этих пыльных коридорах. Это было что-то личное. И это делало её ещё более опасной.
В транспортном фургоне, несущемся по альпийскому серпантину, было темно и шумно. Команда Марко — шесть человек в чёрной форме — тихо переговаривалась, проверяя оружие.
Марко Веронези сидел в стороне, молча. Он знал, что это билет в один конец. Хелен не сказала ему этого прямо. Ей и не нужно было. Он видел это в её глазах.
Он стал риском. А риски в мире Хелен Рихтер обнуляли.
Он достал из кармана телефон. Секунду поколебался, затем разблокировал экран. Ярко вспыхнула фотография улыбающейся девочки лет десяти. Его дочь. Анна. Он смотрел на неё несколько долгих, бесконечных секунд.
Затем, методичным движением большого пальца, он нажал на иконку корзины.
«Удалить фото?»
Он нажал «Да».
Изображение исчезло.
Он открыл список контактов. Нашёл запись «Дом». Удалил. Затем стёр номер Воронова. Потом — все остальные. Когда в памяти не осталось ничего, он выключил телефон, вынул сим-карту и сломал её пополам.
Он откинулся на спинку. Теперь он был готов. Он закрыл глаза. Впереди было только гнездо. И приказ.
Тяжёлая стальная дверь, отделявшая старое крыло от нового, открылась с тихим шипением. Они шагнули в другой мир.
Контраст был шокирующим. Пыль и тлен сменились стерильной белизной. Воздух стал другим — отфильтрованным, с запахом озона и медикаментов. Под потолком горели светодиодные лампы, заливавшие коридор ровным, безжалостным синим светом.
Тишина здесь была иной. Не мёртвой, а живой, напряжённой. Тишина операционной.
— Чёрт, — прошептала Ева.
Они двинулись по коридору. Справа тянулась стена из матового стекла, за которой угадывались силуэты палат.
И тут они услышали звук.
Тихий, монотонный, почти механический. Человеческий голос. Он доносился из-за стеклянной стены одной из палат. Хавьер замедлил шаг.
Внутри, на белой кровати, сидела молодая женщина. Она раскачивалась взад-вперёд и напевала. Короткую, изломанную, диссонирующую мелодию. Несколько нот, повторяющихся снова и снова. Как будто сломанная музыкальная шкатулка.
«Акустический якорь».
Хавьер почувствовал, как напряглись мышцы шеи. Одно дело — слышать об этом. Совсем другое — видеть. Живое воплощение программы «Шум». Сломленный человек, запертый в клетке собственного разума.
Женщина вдруг перестала раскачиваться. Она медленно повернула голову. Её глаза были пустыми. Но потом её взгляд наткнулся на их фигуры.
Пустота в её глазах сменилась животным, первобытным ужасом.
Её рот открылся, но из него не вырвалось ни звука. Её пение сорвалось. Превратилось в громкий, отчаянный, атональный вой.
В тот же миг по всему зданию эхом прокатилась серия глухих, тяжёлых ЩЕЛЧКОВ.
Один. Второй. Третий.
Это был звук срабатывающих замков. Тяжёлый, механический, окончательный.