Л: Потому что он одинаково близок кому угодно. Потому что это глубинная проблема моего бытия, он всебытийный, всемирный. Поэтому его судьба как-то совершенно точно (его жизненная судьба) совершенно точно совпала с судьбой внутри его стихов. Мне кажется, никто в России так глубинно не ставил проблему человеческого бытия… Вот вы сказали, что… цитируя Ахматову, что не было предтеч в его поэзии, а мне кажется, что не было предтеч в его мистике. Он по-своему мистичен, но это только он, вот я не вижу никаких… откуда он, из какой системы… Скажем, у Белого можно угадать ряд — из какой мистики он выходит. Ну, у многих других, у Хлебникова даже можно даже найти, откуда он выходит как мистик. А это Мандельштам, вот нет другого такого… в мистике. …Но это, конечно, это… это элитарный поэт. Но, в конце концов, я думаю, Достоевский был элитарным писателем, элитарным прозаиком. Его уже достаточно разжевали, что теперь Европа может читать.
И: Ну, он был самый лучший русский журналист. Даже не журналист…
МГ: А кто в мировой культуре как поэт XX века может быть поставлен рядом с Мандельштамом? Лорка. Кто еще может? Я просто… я не настолько знаю.
ЕВ: Нет, но мы просто плохо ориентируемся в англо-американской традиции, так сказать, там кто-то ставит по, так сказать, как бы простоте…
И: Но они его не читали.
ЕВ: …Но при этом по философичности, например, того же Киплинга, например.
Л: О Пастернаке не слышали, о Булгакове…
ЕВ: Дальше. Потом есть…
Л: Киплинг — далекое прошлое.
ЕВ: Ну как, ну все-таки как же — начало века и захватывает эти все коллизии XX века с войнами, со всем. Дальше. Потом американцев…
Л: Тогда Белый, да, пожалуйста. Мы отказались от Белого, потому что это до 17-го года.
ЕВ: Ну да.
МГ: Да, в общем, по-настоящему XX век с 14-го — 17-го. Конечно, из трех названных: Мандельштама, Платонова и Булгакова Мандельштам и Платонов чрезвычайно тяжелы для того, чтобы знакомить с ними…
И: Это да, но это уже следующее, это уже когда…
МГ: Ну понятно.
И: Это уже головная боль и бессонница на следующий год.
Л: А, кстати, Булгаков хорош тем, что он достаточно…
МГ: Да-да, он же известен. Я думаю, что они насчет тиражей…
И: Его играют… спектакли — да, все есть — есть Киев, есть Москва.
Л: Хотя мне кажется, на самом деле, «Мастер и Маргарита» никто еще не разжевал как следует, его еще нужно…
МГ: Что?
ЕВ: «Мастера и Маргариту» еще никто не разжевал.
Л: Он еще не понят, на мой взгляд.
МГ: Ну вот единственно его мог бы понять Шнитке.
Л: Это другой тип понимания.
МГ: А Шнитке — я пропустил — он как сейчас, не знаете?
И: Он сейчас плох, и он в Германии.
ЕВ: Но он в реанимации больше месяца.
МГ: Он живет в Германии.
ЕВ: Это понятно.
МГ: Он же вообще живет в Гамбурге. Потом, мне сказали, что он очень болен.
И: Я тоже знаю, что он очень болен.
Л: Относительно Булгакова.
И: Я знаю, что умер в ходе строительства в Москве какой-то композитор.
ЕВ: Да, Николай Каретников умер.
И: Умер неделю назад.
МГ: Знаете, есть еще одно соображение в пользу называемых имен. Что адекватно к ним и в связи с ними может быть представлена русская мысль, потому что русская мысль (в отличие от западной) не столь профессионализирована и никогда не была в отрыве от литературы и от искусства, она всегда работала образами гораздо больше, чем понятиями. И если они хотят рядом с писателями и так далее, композиторы — как? что? — им не подходят вообще? Потому что, если бы так, мы могли бы немножко четверку… и назвать Шостаковича все-таки.
И: Да, но у них пока писатели…
МГ: Ну, пожалуйста, это их дело. То, конечно, названные люди в полной мере могут быть названы мыслителями, потому что… и это особенность вообще русской культуры.
НС: …Булгакова.
Л: Нет, я не отрицаю его талант, я с удовольствием перечитывал недавно «Мастера и Маргариту»…
МГ: Но вы знаете, если судить, например, о Булгакове по дневнику Елены Сергеевны — если вы читали…
Л: Нет.
МГ: Нет? То действительно можно заразиться таким отношением.
НС: Нет-нет, я не только текст.
Л: Нет, я анализировал немножко антропософию. Дело в том, что я сейчас закончил работу об Ильфе и Петрове, где показываю, что на самом деле это мистические романы — это романы о пришествии антихриста. И они близки внутренне «Мастеру и Маргарите».
МГ: Я думаю, Ильф больше, но это…
Л: Ну, там трудно…
МГ: Ну да, там трудно.
Л: Я не занимался специально разделением, где какая мистика, где что…
МГ: Но Ильф и Петров кончились со смертью Ильфа — это понятно.
Л: Да. Нет, но и времена такие были, когда уже все кончались.
МГ: Да.
Л: Так что …Петрова нельзя обвинять что он мог дальше работать и…
МГ: Да нет, вообще он был человек благородный.
