Звякнули цепи. Пленный в мгновение ока оказался у самых прутьев и схватил оторопевшего пацана за грудки. Раздался треск и тут же завоняло паленым мясом. Юнец извивался и орал, упираясь рукой в решетку, по прутьям которой уже не пробегали всполохи: она раскалилась и светила, как жидкая сталь в мартеновской печи.
А узник все сильнее и сильнее тянул пацана к себе, приближая его лицо к прутьям. Да, и руку самого пленника жгло едва ли не до кости, но казалось, он ничего не замечал.
— Повтори, что ты сказал, выползок хмерны? Это вы, людишки, развязали войну. Взяли в плен наших женщин, убили наших детей и вывесили их головы на воротах Эльрада.
Пацан уже не орал, а жалобно скулил, когда от костра подоспел один из воинов. Матерый, здоровенный, он ничуть не уступал ростом пленнику, а по развороту плечи и вовсе превосходил его.
— Отпусти его, — короткая фраза разнеслась по поляне не хуже раската грома.
Мне подумалось: именно таким голосом отдают приказы вожди. Да, похоже, этот воин в отряде и был таким вождём. И не важно, что всего лишь на дюжину человек. Лицо, рассеченное шрамом наискось, седина в волосах и убежденность во взгляде.
— Зачем, кметь? Ведь я с его слов душегуб и насильник. Надо соответствовать.
— Будь ты простой убивец, проткнули бы твое сердце огненной сталью, и дело с концом. Однако кнёсс пожелал лично судить тебя. Но учти: убьешь ученика — до владыки Верхнего предела доедет только твой труп, и плевать на все указы: за своих я мщу. Даже если этот свой всего лишь вчерашний мальчишка.
Они посмотрели друг другу в глаза. Пристально, словно скрестились два меча.
У костра никого уже не было: все воины переместились к клетке. Я бы, может, тоже посмотрела, чем кончится поединок без слов и стали, сжигающий нервы похлеще кислоты, но я желала вещей гораздо более приземлённых, чем пища духовная (а по журналистскому опыту знала, что сплетни, скандалы и свары относятся именно к таковой). Банально хотелось жрать.
Мясо на вертеле манило, звало, влекло. Истекающее соком, оно было непреодолимым соблазном. Как можно упустить такую возможность?
Я рискнула. Крадучись, по краю тени добралась до вертела, оставшегося без присмотра, и даже умудрилась беззвучно стянуть его с рогулин, обернув ладонь приспущенным краем рубахи, чтобы не обжечься. И тут один чересчур глазастый из охраны углядел-таки меня.
— Ах ты, ворье!
Впрочем, это был не первый случай из моей биографии, когда я слышала подобное. Все же, детство и юность провела, не крестиком вышивая. А посему план действий был четко отработан.
Одной рукой я подхватила подол, чтобы случайно не запутаться в нем, второй — чуть горячий конец честно украденного вертела с мясом, и мы пустились в веселый забег по поляне. И если поначалу число ловцов было невелико, то едва узник отпустил пацана, и малый заскулил, баюкая обожженную руку, вся охрана дружно ринулась на поимку бедной меня.
Заходя на третий по счету круг, но так и не выпустив из рук добычи, я искренне пожалела, что у меня нет пулемета. Смогла бы душевно разрядить обстановку…
Увы, гепардом я тоже не была ни разу, а оттого перед мысленным взором уже маячила финальная ленточка моего забега: хорошая такая, из добротной стали и с двойной ковкой.
Прыгнуть через здоровенной корень матерой елки-шатра, проутюжить коленями заросли яснотки, примять звездчатку на крейсерской скорости… Это я практиковала уже минуты три. А потом по курсу резко возник один из воинов с ножом в руке.
Бежать вперед — налететь на него. Слева заходили такие же кмети. А справа — клетка с узником, что громоздилась на повозке.
Люди летать не умеют — это факт. Вернее, не умеют летать вверх. Вниз — всегда пожалуйста. Главное, забраться на этаж повыше. Но, если прижмет, могут и взлет легко освоить. Меня прижало очень сильно. Потому я, недолго думая, выпустила вертел с добычей и, уповая на то, что рукава у меня и так гораздо длиннее положенного, оттолкнулась от земли.
Думать я в тот миг особо не думала, лишь понадеялась на то, что всполохи на прутьях сродни электрическим разрядам, только не от физики, от местной магии. И если есть изоляция, то может, и не шандарахнет.
Ноги работали споро: лестница из решетки вышла отменной. Руки через ткань цеплялись за прутья. Вмиг я оказалась на крыше клетки. Ринулась бы и дальше, но тут по ушам ударила воцарившаяся враз, будто по щелчку, почти безжизненная тишина.
Я медленно обернулась.
Никто уже не бежал, не ругался и не размахивал заточенной сталью. Все смотрели на меня, и во взглядах «зрительного зала» плескалось множество оттенков удивления: от полнейшего неверия до осознания какой-то им одним понятной жути реальности.
Я, сглотнув, опустила взор. Под моими ногами больше не пробегало сполохов. Такое ощущение, что эту клеть отключили от питания.
А снизу, задрав голову и в упор глядя на меня, усмехался узник:
