«Старое литературное обозрение» 2001, № 1(277)
В настоящем выпуске журнала, посвященном столетию со дня рождения В.В. Набокова, представлены непереиздававшиеся и малоизвестные тексты. Это первое европейское и первое американское интервью писателя, заметки маргинальных жанров — некролог, пародия — ценные мелочи, сопровождающие главные книги: портрет И.В. Гессена переходит в «Другие берега», а тень Амалии Фондаминской ложится на образ Александры Яковлевны Чернышевской из «Дара»; пародия высвечивает смысловые закоулки известного рассказа Сирина 30-х годов.
Мы также предлагаем вниманию наших читателей впервые публикуемые на русском языке главы двухтомной набоковской биографии Брайяна Бойда и новейшие исследования, посвященные творчеству писателя.
В.В. Сирин-Набоков в Нью-Йорке чувствует себя «своим». Работает сразу над двумя книгами — английской и русской.
Владимир Владимирович Сирин-Набоков — один из двух русских писателей, живших в Париже исключительно на доходы со своих литературных трудов.
«Другим таким писателем был Алданов», — рассказывает Вл. Вл. — «кроме своей литературной работы, зарабатывавший еще сотрудничеством в „Последних Новостях“, главный литературный доход, конечно, приходил от переводных произведений, т. к. книги на русском языке расходились слабо».
Вл. Владимирович сравнительно молодой писатель, начавший свою литературную деятельность уже в эмиграции. Он скромно умалчивает о своих стихах, которые считает «юношескими увлечениями» и небрежно говорит: «Да, у меня есть две книжки стихов, но о них упоминать не стоит».[1]
Автор этих строк впервые увидел имя Сирина 18–19 лет назад под прекрасным стихотворением, напечатанным в одной русской газете в Харбине и начинавшиеся словами «На мызу, милые». [2] С тех пор утекло много воды, строчки стихотворения позабылись, но живет еще то грустно-лирическое чувство, навеянное стихами, где в красивых образах рассказывалась мечта о возвращении в Россию. По-видимому, за такой длинный срок эта мечта приняла уже какие-то другие, совсем не лирические формы.
Нью-Йорк тише и медлительнее Парижа
Влад. Владимирович приехал в Нью-Йорк из Парижа очень недавно [3], и его впечатления о Нью-Йорке являются большим контрастом впечатлениям многих других русских, приезжающих из Европы и, особенно, из Парижа.
«Нью-Йорк по красоте я ставлю не на последнее место», — говорит он, «если не на второе. Что меня больше всего поражает и радует здесь, это тишина, стройность и соразмерность. По моему мнению, здесь никакой „спешки“ нет, и жизнь идет медленнее, чем в Париже. Конечно, по сравнению с Парижем, здесь люди живут удобнее. На улицах царит удивительная тишина, которую я объясняю одинаковостью звуков. В Европе звуки очень разнообразные и, поэтому, значительно шумливее».
Вл. Вл. поражает свойство нью-йоркского дневного света.
«Здесь удивительно выделяются краски и совершенно другой тон электрического света. Я не знаю, почему это, но мне здесь все напоминает раскрашенную фотографию».
Здесь Вл. Вл. «очарован» главным образом «свободой в движениях», в разговорах, замечательно простым и добрым отношением.
«Уже на пароходной пристани меня поразили таможенные чиновники», говорит Вл. Вл. «Когда они раскрыли мой чемодан и увидели две пары боксерских перчаток, два чиновника надели их и стали боксировать. Третий чиновник заинтересовался моей коллекцией бабочек и даже порекомендовал [один] тип назвать „капитаном“. Когда бокс и разговор о бабочках закончились, чиновники предложили [мне] закрыть чемодан и ехать. Разве это не показывает на простоту и добродушие американцев».
[…]
Многие книги Вл. Вл. переведены на французский, немецкий, английский, чешский и финский языки. Сейчас он работает на английском языке над уголовным романом [4], а по-русски заканчивает «Солюс Рекс» [5].
Парижский дом разрушен бомбой: вместо подлодки — кит
В. В. Сирин начал собираться в Америку два года тому назад, но вначале делал это с прохладцей, но, когда стукнула война, он поторопился и выехал вовремя.
«Несколько дней назад», говорит Вл. Вл., «я получил письмо от знакомых из Парижа, в котором они пишут, что в тот дом, где я жил с женой и сыном перед отъездом, попала бомба с немецкого аэроплана и совершенно разрушила его. Но ехали мы без приключений, не считая небольшой паники, поднявшейся на „Шамплейне“ при виде над поверхностью океана какой-то странной струи пара. У многих шевельнулась страшная мысль — „подводная лодка“, но, к общей радости, это был только кит».
«Другим русским выезд из Франции был очень труден, да и я вряд ли выехал бы без помощи любезной гр. А.Л. Толстой. [6] Самое большое затруднение — с получением визы. Но, если виза получена, французы выпускают без всяких задержек. Мне они сказали даже: „хорошо делаете, что уезжаете“».
Закончился период русской эмиграции в Европе
