– Вы знаете, в свое время, студентом, живя в полутора кварталах от БДТ, который еще не был официально объявлен великим, я ходил в театр постоянно, и в БДТ в первую очередь. Вот уже много лет я не хожу в театр, потому что, на мой взгляд, живой театр давно кончился. Сейчас мы имеем театр двух направлений: первое – это музей-театр, который по сотому разу ставит классику, забывая, что классика когда-то была современной драматургией, и второе направление – это театр эксперимента, который высмеивали еще Ильф и Петров, описывая постановку гоголевской женитьбы. После того, как ты юность и молодость провел в лучших ленинградских театрах и видел, как великий Товстоногов ставил Грибоедова, видел лучшую Элизу Дулиттл в мире, которую молодая Алиса Фрейндлих играла в «Пигмалионе», видел, как ленинградский Ленком выставлял самый романтичный из всех, наверное, спектаклей XX века «Сирано Де Бержерак», сегодняшний театр не представляется мне интересным. А в кино я хожу редко. Раза два в год я смотрю российское кино, мне как раз хватает его на полгода, до следующего раза, то есть в очередной раз я убеждаюсь, что это не то кино, о котором мы мечтали. А вот кино западное – наверное, три раза в год, потому что есть фильмы, такие, например, как «Авиатор» Скорцезе, которые лучше все-таки смотреть в кинотеатре, потому что даже для шедевров иногда звуковое оформление и размер экрана имеют значение.
– А домашний кинотеатр? У вас есть домашний кинотеатр?
– Нет, у меня нет домашнего кинотеатра, я не испытываю в нем потребности.
– Из российских фильмов за последние лет семь можете какой-либо отметить?
– Нет.
– А «Остров»?
– Нет.
– Почему?
– Что касается российских фильмов начиная с 1991 года, то более всего они напоминают мне высказывания Виктора Борисовича Шкловского, сказавшего: «Что же касается советского литературоведения, то замечательно научились разбираться в сортах “дерьма”». Это не то кино, которое, на мой взгляд, может составлять ценность. Последним истинным фильмом на нашем экране было «Собачье сердце».
– Хорошо, «Остров» вам как фильм…
– Я не вижу в нем ничего заслуживающего внимания.
– Относительно всех ранее снятых российских фильмов? Я сейчас имею ввиду не как шедевр, а в смысле, например, произведено 50 фильмов, и из 50 это, наверное, один из лучших.
– Да, Салтыков-Щедрин сказал, что в любой луже есть гад, между иными гадами и ройся. Это не кино, это не то, что было у нас когда-то. Когда Никита Михалков снимал «Механическое пианино», а Панфилов «В огне брода нет», когда выходили «Служили два товарища», и «Белое солнце пустыни», и «Один из нас», и «Берегись автомобиля», почему после этих шедевров я должен объявлять великим какую-то фигню?
– А «Москва слезам не верит» как вам?
– Ну, это обычное коммерческое кино. На мой взгляд, оно ничего из себя по большому счету не представляет.
– А «Утомленные солнцем»?
– «Утомленные солнцем» – это все на продажу. К сожалению, Никита Михалков, который 30 лет назад был гениальным режиссером, захотел быть славным в международном и прежде всего в американском масштабе и стал делать фильмы, рассчитанные на благосклонное восприятие Западом, в первую очередь Голливудом. Развесистая клюква – это не моя любимая еда.
– Вы занимаетесь благотворительностью?
– Нет, я не занимаюсь благотворительностью, потому что, во-первых, я никак не сталкиваюсь с этим аспектом жизни, во-вторых, большую часть собственной жизни я, скорее, мог выступать как объект благотворительности, нежели как субъект. Мне, как правило, нечем было благотворить.
– Вы считаете себя счастливым человеком?
– Я надеюсь, что да.
– Можно ли сказать, что к основной части человечества жизнь несправедлива в принципе? Можно сузить до российской, потому что все относительно…
