Интервью: Солнце, вот он я полностью

БУК: В старину я бы сказал — нет. Но теперь, похоже, на кафедрах английского завелась новая порода, они очень хорошие писатели. Удивительно. Почти все — преподы с пылу с жару. Я знаю одного, его зовут Бикс Блауфусс. Печатался в «Лаф литерари». Преподает английский и очень хорошо пишет. Еще один преподает в колледже штата Калифорния в Лонг-Бич — Джеральд Локлин[64].

БР: Он будет в первом номере нашего издания.

БУК: Он очень хорош.

БР: Да, мне тоже так кажется.

ДЖО: А Хиршмена[65] вы знаете?

БУК: Да, знаю. Он раньше английский преподавал.

ДЖО: В Лос-Анджелесском университете.

БУК: У него очень разные работы. Меняет стили. Вот смотрите: Локлин одевается в рвань, больше похож на студента, чем на препода, и все равно очень человечный. И Локлин, и Блауфусс.

БР: То же самое можно сказать?

БУК: Ну. Они очень вольные. Скорее студенты, чем преподаватели. И очень человечные, но я обоим говорю: «Ребята, они до вас доберутся, и это, знаете ли, только начало. Вы поосторожнее, не лезли бы вы в кампусную политику, чтоб вас новая ситуация не заглотила».

БР: Они могут как бы в расплав уйти…

БУК: В расплав, да, метко сказано. Но они еще на месте. Так что пока не виновны.

БР: Карл Шапиро — по-моему, он написал статью в «Лайбрари джорнал», которую потом цитировала «Л.-А. таймс». Он считает, что студенты не читают теперь, как раньше читали, в прежнем поколении, и…

БУК: Он не читает или студенты?

БР: Студенты.

БУК: Ну, он, наверное, об этом знает больше меня.

БР: А вы чувствуете, что студенты столько не читают?

БУК: Наверное, да. У меня есть друг, Стив Ричмонд, так он хотел попробовать — мы с ним писали стихи на щитах. Семь футов на три с половиной. Подвешивали их на веревках. Но он очень странный парень. Я как-то вечером проходил мимо его лавчонки — шел к моей детке, — и он эти щиты снял. Идея была в том, чтобы снова заставить людей читать — сделать покрупнее и полегче, чтоб видно было. Но он очень переменчивый. Он эти щиты сорвал. Не знаю, что с ними потом сделал — сжег или в океан рыбам пустил.

Стив Ричмонд

БР: А у него лавчонка до сих пор?

БУК: Ага, только пустая, там ничего нет. Очень странный он…

БР: А я-то надеялся заскочить и поглядеть на нее.

БУК: Ричмонд к тому же вполне себе писатель. Или раньше был — сейчас мало пишет.

БР: Раз речь зашла о вашем ребенке…

БУК: Ей шесть — она не от миллионерши.

БР? Как ее зовут?

БУК: Марина. Я посвятил ей одну свою книгу.

БР: Она хочет стать поэтом — или поэтессой?

БУК: Надеюсь, что нет.

БР: Что вы думаете о нынешней поэтической сцене — вообще и местной?

БУК: Ну, на этой стадии существования для творчества время очень плохое. Делается очень мало. Все пересохло, период ничегонеделанья. Гигантов нет — нет никакой силы — вообще нуль. Нигде нет мощи. Вот как я это чувствую.

БР: Уорд С. Миллер, руководитель Английского отделения Университета Редлендз, говорит, что в Южной Калифорнии изобилие материала. «Я знаю множество писателей, кое-кто неплох», — сказал он мне, а среди его студентов «есть десяток нынешних и прежних, которые пишут просто блистательно».

БУК: Я никак не могу согласиться. Мне кажется, время сейчас очень пустынное. У нас всегда были гиганты, понимаете, — даже сравнительно недавно. Когда я был пацаном, лет двадцати, всегда было к кому тянуться — Хемингуэй, У. X. Оден: этот до сих пор жив, только больше не пишет. В общем, всегда где-то были гиганты. Ты брал «Поэтри Чикаго», и тебя по-настоящему приподымало. Т. С. Элиот был в самом расцвете — всегда рядом была какая-то мощь. А теперь, боже мой, оглянитесь — все вяло, не на кого смотреть снизу вверх, ничего нет…

БР: Может, здесь чуточку вступает ностальгия, как думаете?

БУК: Нет. У этих ребят было что надо, вот и все.

БР: Ну разумеется, другие времена, другие люди. Произошел как бы такой взрыв бумажных обложек, — может, и торгаши к этому руку приложили: столько людей получили образование после Второй мировой, столько появилось новых людей, у нас какой-то всплеск книгопечатания. Как вы думаете, могло это повлиять?..

БУК: Ну, все равно это не должно «влиять» на то, чтобы хороший писатель стал великим, знаете. Возьмите, к примеру Мейлера — предполагается, что он лучший. Я его едва могу читать. Кто-то мне навязал нечто под названием «Каннибалы и христиане»[66]. Он пишет об Эйзенхауэре, о том о сем, и фу, господи ты боже мой, это просто ужас.

БР: Но ему же вроде как хотелось пробовать разное — когда столько шумели с «Нагими и мертвыми», ему чуть за двадцать было…

БУК: «Нагих и мертвых» он написал, это да.

БР: Он же действительно как-то… Но я им все равно восхищался — он пытался впрячься, и копать, и тыкать…

БУК: А после «Нагих и мертвых» все кончилось.

БР: Но в нем разве нет пророческого качества — еврейского пророческого качества этого… как его… того еврейского пророка, который воет в пустыне и пытается показать, что происходит с цивилизацией… а евреи иногда такое делали.

БУК: Не знаю.

БР:…Хотя у меня в последние годы такое чувство, что он как-то закуклился или…

БУК: Немного разбаловался.

БР: Ну да, поддался известности…