Горсть камней в руке.Разжимаю пальцы. Гранитный град.Во всплеске каждом распускаются фиалки в тон Луне.Неохватные поля морские глаза иссохшие питают влагой бури, что в глуби морей рождаясь, в глубь груди просачиваясь, питательным теплом питает прошлого некрозные лакуны.
Они лежали на матрасе в середине полупустой комнаты со стенами под серый кирпич в один из будних дней, когда-то в зимнюю бесснежную, ветреную пору после заката ленивого солнца. На полу, возле них, стояла пепельница, полупустая бутылка Санджовезе; его портрет в углу отвернулся, чтобы не смущать; её цветные пальчики осветились всполохом, погасшим с щелчком зажигалки. Она лежала затылком, перпендикулярно к нему, на его жёстких рёбрах, давно к ним привыкнув, давя на диафрагму, – он переучился дышать, так, чтобы не тревожить её покой, когда она, что зачастую случалось после изматывающих часов труда, засыпала.
Он писал их историю неразборчивым почерком дрожащих рук на стенах, переливающихся её чувствами, в забвенной экспрессии выплеснувшихся за пределы хрупкого тела на границы их мира из бетона и стекла, на пыли которого, в первое их появление в добровольной городской камере изоляции, она, прикусив кончик языка, подушечкой пальца счищая пыль, оставила не смываемое сердце порывом собственного.
Хриплым голосом, тоном, всегда неизменным, как его выражение лица, и с размеренностью столь же выверенной, будто внутреннему метроному вторящий, нейтрально, но для неё исполненный мечтательной тоской, он, задрав ресницы, чтобы на потолке, где кисть оставила разрез на выскобленной, мёртвой, затвердевшей плоти шара, шепча, дабы излишне не тревожить покой, выдохнул табачный дым:
– Я говорил, что люблю и тем, кто были до тебя. Это, конечно, ты знаешь, но я думал сейчас о том, что я всегда любил именно тебя. Не подумай, что ты – та любовь, к которой я стремился всю жизнь. Нет, конечно. Как и я не тот, с кем ты представляла жизнь свою, но раз мы вместе, это что-то да значит. – Она оставила сигарету медленно дотлевать в серебристых топях, сделала глоток вина, протянула ему бутылку, из которой он тоже сделал пару глотков, вернул в грубые, а от того любимые им ещё более руки, ведь ощущение таких, как его собственные, – будто изнеженные, всегда насыщенные кремами, свободные от физического труда, – отталкивали его; сухие пальцы обвили пальцы чуткие, проведшие гладкими ногтями по её ладони, когда она перенимала дар Вакха.
– Думаю, – продолжал он, – что не может быть любви разной. Она всегда – любовь, в ком её не находи, в чём её не различай, от чего не чувствуй экстатического транса; она, любовь, единственного числа. И ты сейчас – любовь. И те, кто были до, – любовь. Так почему мне стоит делать между вами различия и признавать то, что та любовь, что была «до», – отличная от этой? Да, знаю, что ты скажешь, что мне не стоит даже думать о том, чтобы так думать, – я и не думаю. Мысли мои занимает другое.
В любви, как мне кажется, исходя из того, что мне самому представилось пережить, может быть несколько состояний, описывать кои нет необходимости, ведь так мы погрязнем в объяснениях и категоризации, не добравшись до сути, и да, я знаю, что мы до неё никогда не доберёмся, и под «мы» я разумею не людей, как я обыденно поступаю в пространных размышлениях, а исключительно тебя и меня. Но и человечество, думается мне, никогда её не познает, ведь мир непознаваем, а пока он не познан, мы не можем отринуть идеальное, а кто как не мы, люди, подвластные мановениям сердца, – этому устойчивому образу ещё с заблуждений Античности, признаваемому и до сих пор, и навевающему ассоциации с бестелесным, – но как звучит! А можешь ли ты представить, как бы иначе Цвейг назвал свой роман? – люди, жертвующие, как Гессе, пустоте быстротекущим днём, склонны к мечтательности и к тому парению мыслей, – увы, но нам объяснений мало, а ответов при жизни не найти, а после смерти… не будет ничего после смерти, как бы сильна не была вера, но вера, как источник прижизненных сил, способна склонить наши рациональные воззрения на сторону полутеней, где нет богинь, – там обитают музы.
