– Думаю, девушкой все же стоит заняться, – вмешался в разговор Хью. – Сомневаюсь насчет ее «лучших чувств», но мы хотя бы выясним что-нибудь интересное. Скажем, не проходила ли она в полицейских делах когда-нибудь в прошлом?
– Хорошо, – согласился с ним Квентин. – Только если уж затеем расследование, давайте пойдем неофициальным путем. Лично я сомневаюсь, что нам это что-нибудь даст, но уж это пусть папа решает… – он вопросительно взглянул на Эдварда.
– Я бы хотел хорошенько подумать, прежде чем решиться на что-либо. Утро вечера мудренее… Завтра я вам все доложу… Теперь же давайте забудем об этом хоть ненадолго!
В последующие два дня жизнь в коттедже «Лаванда», казалось, вернулась в нормальное русло. Вряд ли Эдвард забыл – о случившемся, хотя внешне казался спокойным. Он продолжал слушать новости и сочинять свою «светскую хронику», отвечая на письма как ни в чем не бывало, и все так же возился в саду. Раз или два Труди видела, как он застывал в неподвижности, опершись на грабли и уставившись в землю пустым невидящим взором, но он и раньше любил помечтать. Он все так же спокойно и вежливо разговаривал с ней, хотя иногда и казался усталым – может быть, плохо спал по ночам, хотя и наотрез отвергал любую помощь доктора Скотта, нуждаясь, по собственному мнению, лишь в тонизирующих напитках. По утрам он копался в оврагах, собирая различные травы, и варил из них вонючую смесь, с явным удовольствием и в огромных количествах поглощая ее. В целом он вел себя как обычно, и Труди совсем успокоилась.
Контакт с семьей не терялся. Квентин звонил им каждое утро из своей конторы в Рэмсфорде, интересовался поведением папы, не касаясь в разговорах с отцом злополучного инцидента. Хью сообщил, что рассказал всю историю Цинтии и что она, с достоинством восприняв эту новость, шлет свои наилучшие пожелания Эдварду, взбодрив его этим больше, чем любое тонизирующее. Труди отчаянно возмущалась, когда знакомые, попадаясь навстречу, смущенно кивали, не решаясь остановиться и посудачить, как они это делали раньше. Она успокаивала себя, что и это скоро пройдет. Она слишком тревожилась об отце, чтобы анализировать собственные чувства.
Неприятности посыпались в среду. Утром получили письмо от вице-президента молодежного клуба: «…учитывая все обстоятельства, мы посчитали возможным пригласить другое лицо на открытие ежегодного заседания». Эдвард молча дочитал до конца и передал письмо Труди.
Губы ее затряслись.
– Еще неизвестно, кому будет хуже, – сказала она после незначительной паузы.
Эдвард разломил ломтик поджаренного хлеба.
– Боюсь, это только начало… Ну что же, есть время закончить статью, – он на секунду задумался, затем подошел к столу и нацарапал пару фраз председателю арбитража о том, что стал подумывать об отставке. Гордость и независимость – хорошие вещи, и незачем лишний раз унижаться. Не стоит зря травмировать Смедли, хорошего в целом парня, лучше взять первый шаг на себя.
Вечером еще два письма – почти одинаковые по смыслу. «Мы не настаиваем, чтобы Лэтимер присутствовал на открытии культурного центра и принимал участие в этом году в работе госпитального комитета». Эдвард вежливо выразил сожаление, хотя и очень расстроился. Общество отторгало его. Поддавшись отчаянию, он снова задал себе вопрос, стоит ли цепляться за жизнь, если в ней не остается тex дел, которые раньше придавали ей смысл.
Утром последовал новый удар. Ему пришла анонимка. Безграмотные каракули, исполненные угроз. Сплетня цвелa пышным цветом в новой чудовищной форме. Эдвард скрыл анонимку от Труди, но не оградил дочери от злословия. Она возвратилась к одиннадцати, бледная и расстроенная, поимев «доверительную беседу» с достопочтенной миссис Бэрден.
– Папа! – закричала она, с размаху плюхнувшись в кресло. – Нам все же стоит что-нибудь предпринять! Они говорят о тебе такие ужасные вещи! Они… Они… – Труди с усилием выговаривала слова. – Они говорят, что одежда на девушке была изодрана в клочья! Раззвонили на весь поселок… Какая жестокость! – Труди снова расплакалась.
Эдвард с нежностью обнял ее за плечи.
– Я знаю все, что они говорят. Сегодня утром я получил анонимку – там все сказано просто и ясно. Плохо, что ты так страдаешь из-за меня.
– Это не твоя вина, папа, – прорыдала она. – Кругом нас страшные люди с чудовищными мозгами. Как же я здесь все ненавижу!
– Виноваты всего один или двое, – возразил ей Эдвард. – Молчанием сплетню не остановишь. Молчание – тишь признанье вины в глазах очень многих из них, что, впрочем, только естественно.
– Тогда нам необходимо что-нибудь предпринять. Мы не можем все это так оставить.
Эдвард вздохнул.
– Единственный способ покончить со сплетней – это предать дело гласности. Полиция сможет быстро установить, кто написал анонимку… Но тогда неизбежен судебный процесс, а ведь Квентин и слышать об этом не хочет.
– Но когда он узнает об анонимке…