Иные полностью

Катарина смотрела так, что ни отвернуться, ни соврать. Лихолетов вспомнил Веру, припухшую от бесконечных слез. Веру, вечно обиженную, хватающуюся то за него, то за отца. Теперь он знал только такую, а прежняя Вера — звонкая от смеха, разгоряченная от любви, полная надежд на будущее — растворялась в тумане. Ее черты почти стерлись из памяти, и Лихолетов уже сомневался, что увидит ее когда-нибудь еще.

Глубокую рану, пролегшую между ним и Верой, — глубже, чем от пули, с рваными краями, — не срастить. Не стянуть вот так запросто кривой иглой. Эта рана кровит, и никакого бинта не хватит, чтобы остановить кровь.

— Он их убил? — тихо спросила Катарина.

— Он меня убил. — Лихолетов усмехнулся горько и постучал пальцем по виску. — Прежнего меня. Лучше бы я тогда все же выстрелил себе в башку, потому что жить с этим — хуже смерти.

— Я тебя понимаю. — Катарина встала со стула, убрала револьвер в карман глухого платья. — Думаю, мы сможем помочь друг другу.

Оглядев комнату, она удовлетворенно кивнула сама себе, будто приняла окончательное решение.

— Остаешься здесь. Уборная там. — Она махнула на неприметную дверь в углу. — Я запру тебя. Из окна прыгать не советую.

Она вышла в коридор, уже на пороге добавила:

— Мне нужно… выяснить кое-что. Насчет Ани. Удостовериться. И тогда я приду к тебе с предложением, а пока… Не делай глупостей. И постарайся себя не выдать… детям.

На последних словах она с тревогой оглянулась по сторонам. Словно мальчишки, не сумевшие добить Лихолетова, прятались за поворотом темного коридора, поджидая удачный момент, чтобы все-таки исполнить свое предназначение.

Дверь закрылась, в замке дважды щелкнул ключ. Лихолетов медленно поднялся со стула, на всякий случай дернул ручку. Затем пересек комнату, выглянул в окно. Высота действительно оказалась приличной, но ни она, ни дверь его бы не остановили. Замок можно было вскрыть или выбить, а из окна спуститься по кладке стены и крепкому плющу. Так бы он и сделал — но имя Смолиной связало его прочнее любой веревки. Катарина знала, чем заинтересовать. Чутье, которое Лихолетов всегда старался слушать, сейчас вопило во весь голос: вот он, шанс! Другого не будет.

Лихолетов упал на узкую, но чистую кровать, с наслаждением стянул сапоги и развалился, не раздеваясь. Как и все в комнате, постель пахла Катариной. Спать, вдыхая запах чужой женщины, единственная близость с которой была близостью смерти, оказалось странно, но не опаснее, чем рядом с Медведем. По крайней мере, Катарина была человеком.

А Нойманн… Похоже, в эту ночь в замке его не было. Только горстка детей и Катарина, за которыми он спрятался, как за живым щитом.

— Мужи-ик… — протянул Лихолетов со смешком и перевернулся набок. Простреленное плечо неприятно дергало. Лихолетов устроил его так, чтобы не беспокоило, и почти сразу провалился в глубокий сон.

1. Руки вверх (нем.).

2. Иди туда. Быстрее (нем.).

3. Ансельм! Хватит! (нем.)

4. Оставьте нас с гостем. Я разберусь (нем.).

5. Идите спать! Это приказ! (нем.)

6. Молчать (нем.).

4. Оставьте нас с гостем. Я разберусь (нем.).

5. Идите спать! Это приказ! (нем.)

6. Молчать (нем.).

1. Руки вверх (нем.).

2. Иди туда. Быстрее (нем.).

3. Ансельм! Хватит! (нем.)

Аня

В пропитанном чужой памятью доме время остановилось, подвешенное под потолком на балках и ржавых гвоздях. Здесь не было часов, и Аня отмеряла время так же, как делала это в пустой палате Института. Звоном капель, которые срывались из крана в кухне, — примерно тридцать семь секунд на удар. Настойчивыми ласками Макса и короткими островками забытья между ними. Он наваливался, не спрашивая согласия, шептал в самое ухо: «Я знаю, как тебе хочется». Он делал это снова и снова.

Аня чувствовала, будто ее засосало под воду течением. Ей не хватало ни сил, чтобы вырваться, ни воздуха для борьбы — течение утягивало все глубже и глубже, накатывало и слизывало с нее боль и соленые капли. «Я знаю, как тебе лучше».

Иногда, в мгновения блаженства, она думала: он действительно знает. Так, может, раствориться в нем без остатка? Макс приносил еду и вино прямо в их спонтанную постель на полу у камина и поддерживал огонь. Кормил с рук их обоих, пламя и ее. Поленья трещали, вместе с ними снова трещало по швам каждое «нет», которое Макс жадно срывал с ее губ, и вскоре она со стоном выдыхала совсем другое — когда краснело лицо и немели пальцы на ногах, а живот скручивало сладкой, удушливо-жаркой волной.

— Тебе здесь нравится? — спросил Макс, лениво откатываясь от нее, весь блестящий от пота. Он опустил руку без перчатки на ее бедро и по-свойски провел по внутренней стороне от колена вниз. Аня тихо охнула. — Тебе хорошо?

Что ему ответить?.. Порой она чувствовала наслаждение, чаще — боль, но дело было даже не в этом. Снова и снова Аня теряла контроль — только в этот раз не над маревом, а над собственным телом. Тело предавало ее, во всем покорное Максу. Чего бы он ни желал — тело не противилось, будто превратилось в податливую куклу, набитую влажным тяжелым песком.

Его пальцы скользнули вглубь, надавили.

— А так?