Мужчина поднял голову, посмотрел прямо на Лихолетова. Расстояние между ними было большое, а висевшая в воздухе пыль застила глаза. Но Лихолетов все равно его узнал.
Его мадридский кошмар, призрак во плоти, отдающий смертельные приказы.
Осанка, рост, ширина плеч — все сходилось, он не мог ошибиться. Только теперь его лицо не было спрятано под маской. Лихолетов вгляделся, и ему показалось, что у призрака двигаются губы. Вновь раздался грохот, звук медленно нарастал, будто сходил оползень. Здание Института складывалось, как карточный домик.
Выхватив табельное, Лихолетов взвел курок и бросился вниз по лестнице в погоню.
Аня
Время в заключении измеряется иначе. Не механическими часами со стрелками и циферблатами — они все под замком в кабинете Ильинского. Не сменой дня и ночи — о ней быстро забываешь в каменном мешке подземелья. Дни измеряются здесь процедурами и короткими провалами в сон между ними. Минуты — звоном капель в вентиляции, примерно тридцать семь секунд на удар. А недели — письмами к Пекке. Аня знала, что прошло уже два месяца, потому что два месяца — это восемь четвергов, почтовых дней. Это восемь писем, которые она тщательно запечатала в конверты, надписала и передала Ильинскому: пару раз лично, чаще через медсестру Лизу.
Чем тогда измеряется жизнь? Наверное, ответными письмами. Аня не знала в точности, потому что пока не получила ни одного. Ее жизнь замерла, как только она вошла в эту комнату и в замке за ее спиной повернулся ключ.
— Петя там, где не может писать, — говорили ей и Ильинский, и Лиза, — но письма он получает, не волнуйся.
И Ане не оставалось ничего другого, кроме как продолжать. Она брала очередной лист, слюнявила красный химический карандаш — и ее послание отправлялось в путешествие по неизвестности, как письмо в бутылке, написанное попавшими в шторм.
Сначала она загадывала: жизнь возобновится, когда Пекка вернется за ней, и они убегут как можно дальше. Потом — когда Пекка напишет хоть какой-то ответ, хоть пару строчек о том, что жив, здоров и помнит о сестре.
Но вода все капала в вентиляции, процедуры становились почти невыносимыми, один почтовый день сменялся другим — и Аня начала воображать, будто Пекка просто оставил ее здесь навсегда. Будто он теперь живет только своей жизнью: нашел невесту, думает о семье, не боясь, что в любой момент придется все бросить и бежать. Если нет человека, то нет и забот о нем. От таких мыслей Аня засыпала почти счастливой, а проснувшись, с легким сердцем шла на любые процедуры. Как бы ни было страшно, тяжело или больно в испытательной, Аня выносила все молча, как заслуженное наказание — за свою ненормальную, вывернутую наизнанку суть. Не такая, как все, создаешь проблемы, теряешь контроль и погибают люди — принимай пятьдесят вольт, ледяные ванны и душ Шарко. Если это главное условие Пеккиного счастья, думала Аня, так тому и быть.
Ее вчерашнее письмо было об этом. «Я хотела бы увидеть тебя счастливым, — написала она, — увидеть твою семью, детей. Но еще больше — чтобы ты меня забыл. Или чтобы меня вообще никогда не существовало».
Она вложила письмо в конверт, а конверт — в руки Лизы, которая пришла собрать ее на очередные процедуры. Лиза, как всегда, обещала передать Ильинскому. С каждым днем медсестра выглядела все тревожнее, когда упоминала Ильинского. Даже Аня волновалась за старика: в те редкие моменты, когда она его видела, Ильинский выглядел немногим лучше ходячего трупа.
— Это рак, — призналась Лиза, когда пришла в конце недели менять простыни. — Терминальная уже стадия. Он на… сильном обезболивающем. — И, покосившись на дверь, добавила шепотом: — На морфии. Не говори только никому.
Аня обещала. Да и кому она могла сказать?.. Лиза была единственной, кто с ней разговаривал в этом подземелье. Даже завлабораторией, определявший напряжение или температуру и время, которое нужно просидеть под водой, не сказал ей ни слова за два месяца. Только день ото дня темнел лицом, а в уголках его губ залегали жесткие складки. Он явно ждал каких-то результатов и злился, не получая их. Может быть, думала Аня, идя под конвоем на очередную процедуру, сегодня ее тело сломается, и этот кошмар наконец закончится. Единственное, на что хватало ее сил, — держать обещание, которое она дала Пекке. Не терять контроль. Хотя бы с этим она пока справлялась.