Стратегос постучал ножом о тарелку с рисовым паштетом, раз, два, три, четыре, пять; поглядывал задумчиво на притворно неподвижную эгиптянку.
— Если полагаешь, что именно таков был первоначально план Иллеи, и Шулима сознательно возвращалась в Александрию, чтобы служить гарантией безопасности для кратистосов…
— А ты должен об этом знать? Не должен.
— Ошибаешься, ошибаетесь, этого не было в планах, Госпожа предусматривала нападение лишь через несколько десятков лет.
— Тогда что ты здесь делаешь?
— Она ее единственная дочь, единственный живой ребенок.
— Не без причины ее называют Жестокой. Впрочем, что мы можем знать о чувствах кратистосов?
Бербелек покачал головой.
— Чувства кратистосов… было бы куда лучше, не имей они их в действительности, как об этом говорят поэмы и театральные пьесы. Увы, это не так.
Аурелия догадалась, что эстлос Бербелек сейчас имеет в виду Максима Рога, который ведь не просто так впал в морфу Чернокнижника, но лишь от ярости и отчаяния после смерти своей жены. И какой уже по счету век он мстит миру и людям? Кошмар, деформирующий половину Азии и Европы, горы, реки, леса и города, языки, религии и народы, родящиеся во мраке Урала безымянные какоморфы человека и зверя — лишь отражение единственной, весьма конкретной Формы. Только вот стратегос был неправ: поэмы и драмы чаще всего говорили именно об этом, о Трауре Вдовца. Аурелия сама видела несколько уличных представлений. Еще Ксенофан писал, что люди создают себе богов по своему образу и подобию.
За вином (какое-то разведенное сладкое из Роданы) разговор на некоторое время вернулся в тоне и в темах к первоначальной легкости, к шуткам и банальностям. Но, прежде чем попрощаться, стратегос снова сменил его форму.
— Может, он пока вообще не принял решения, а? — спросил он, подав эстле Игнации зажженный махорник. — Вышлет ли Гипатия войска на Сколиодои? Присоединится ли Навуходоносор к рейду сквозь звездные сферы? Верно, как и прочие, ждет, чтобы сначала увидеть, в чью пользу склонятся весы победы. Только вот что она сделает, если они склонятся в пользу адинатосов?
— Не забывай, эстлос, что у Навуходоносора на восточном фланге — Семипалый.
Бербелек выдохнул синий дым, хрипло закашлялся.
— Значит, такова цена? На южном фланге у него — Сколиодои, но он будет торговаться за собственный шанс уцелеть?
— Отчего бы и нет? Эгипет занимает ключевую позицию: между Сколиодои и Семипалым с Чернокнижником, на стыке их аур. А взгляни, что выторговал у Ведьмы ты!
Смеялись уже оба.
Аурелия не понимала этого смеха, оттого на всякий случай молчала. Индусский племянник эстле Игнации, должно быть, не понимал ни слова и молчал из принципа.
— Мелочь, воистину мелочь! — тем временем смеялся стратегос. — Запиши, Аурелия. Так какова цена, эстле?
— Смерть Чернокнижника, — быстро глянула на него эгиптянка. — И падение Вавилона.
— И всего-то? Ты записала?
Аурелия постучала пальцем по виску.
— Следующая неделя у нас свободна, эстлос. Еще в Dies Mercurii ты обрушишь Великую Стену в Чжунго — и можно приступать.
— Ну тогда договорились, — обрадовалась Ашаканидийка, поднимаясь из-за стола. — Как мило вести переговоры с сюзереном, которому не приходится испрашивать согласия ни одного из хозяев!
Бербелек поцеловал запястье эгиптянки, провел ее до дверей. Хоррорные отдали честь. Эстле взмахнула веером. Индусский племянник учтиво поклонился.
Возвратившись в салон, Бербелек выбросил окурок в иллюминатор и сплюнул ему вслед.
— Или она на старости поглупела, или здесь некая интрига, которую я пока не могу разглядеть.
— Кто?
— Иллея, кто же еще? Навуходоносор только что купил себе Месопотамию в обмен на жизнь Шулимы.
— Ты и вправду думаешь атаковать Семипалого?
— А есть другой выход?
Аурелия провела ладонью по своему гладкому черепу, в ее глазах затанцевали искры, черный дым появился в ноздрях. Бербелек глянул на нее, нахмурился. Девушка не опустила взгляда.
— Если бы Лакатойа погибла, пребывая в плену у Навуходоносора, — сказала она тихо, — он сделал бы все, чтобы избежать гнева Госпожи.
Сквозь иллюминатор врывалось ослепительное солнце, очерчивая абрис стратегоса и высвечивая лицо Аурелии; та не щурилась. Корабль трещал и поскрипывал, легко колыхаясь на волнах, перекрикивались мореходы, звенела цепь на коловороте, на мостике отзвонили второй нептун. Минута, две, три. Аурелия всматривалась в эстлоса, разгоряченная; знала, что он сейчас, будто набожный пифагореец, обращает в уме числа.
— Похоже, ты и вправду слишком долго находишься при мне.
Она преклонила колени и поцеловала перстень на пальце протянутой руки.
— Кириос.
