Стратегос взял с собой еще лишь двоих хоррорных, да и тем позволил захватить лишь короткие кераунеты, так называемые гердонки, выпускавшиеся на заокеаносовых заводах Густава — обладающие тремя, четырьмя или пятью стволами. Впрочем, даже это оружие оставляли здесь, на чердаке, когда эстлос посылал их в город установить контакты с тем или другим человеком. Иероним выбрал их, поскольку они владели московским.
— Если бы ты ей верил, — настаивала Аурелия, — тебя бы здесь вообще не было. Это неразумно, так вот подставляться. Три дня в тени кремля, в сердце антоса Рога. Напрашиваешься на проблемы, эстлос.
— Мне нужно лично встретиться с этим Бабушкиным.
— Ага, ибо — взглянешь на него и сразу отличишь правду от лжи.
Сарказм был позволен, она заслужила право на издевку и сарказм в ту ночь, в тот душный пергамский предрассветный час, полгода назад. Впрочем, это не значило, что она могла выказывать стратегосу недостаток уважения, особенно в присутствии третьих лиц.
— Взгляну и узнаю человека. Успокойся же наконец. Кажется, кто-то идет.
Он еще сильнее склонился над отверстием в полу.
Аурелия очень медленно перешла на другую сторону лаза, за поднятый люк, кивнула хоррорным, чтобы заняли позиции. Присев в темных углах под низким потолком у кривой стены, те оттянули молоточки тяжелых гердонок, положили пальцы на изящно выкованные спусковые крючки. Они тоже двигались как погруженные в мед или в замерзающую грязь: пол чердака громко трещал при каждом шаге, старые доски скрипели под ногами, а жильцы с верхнего этажа, семья Бардённых, обладали слишком тонким слухом. В доме — три этажа, и теоретически все они принадлежали эстлосу Бербелеку, как часть приданого его первой жены. Однако вот уже много лет дом находился под управлением московской юридической канцелярии, а последнее, чего стратегос нынче бы желал, было объявиться в качестве владельца и выступить под настоящим именем. И все же у господина Бербелека оставались ключи, он прекрасно знал окрестности, помнил, как пробраться на чердак по крышам соседних домов, а также знал, что главная лестница дома выходит на улицу, что сюда можно спокойно входить и выходить; не знал он одного: сколь громко трещат доски пола на чердаке.
Точно так же трещали и ступени лестницы под ногами Гаруши Бабушкина из Бабушкиных Книйпорожских. Лысый дворцовый писец просунул голову в квадратную дыру в полу — и заглянул в темные дыры семи стволов. Что хуже, заглянул в глаза склонившегося к нему стратегоса Бербелека и в естественном порыве дернулся назад — а поскольку стоял на крутой, почти отвесной лестнице, то рухнул с нее на голову, на затылок, сломав две ступени и наверняка — не одну кость, рухнул с громом и грохотом. Не кричал — нужно отдать ему должное.
Аурелия, которая не успела своей безэфирной правой рукой поймать писца за ворот, теперь прыгнула за ним следом и затащила его назад на чердак. Хоррорные опустили и закрыли на засов люк. А затем все замерли, прислушиваясь.
Бабушкин попытался спрятаться в глубине чердака. При первом же шаге дерево у него под каблуком скрипнуло — все дернулись к нему, стволы кераунетов у хоррорных, двигавшиеся синхронно с их головами, Аурелия, потеющая в раздражении сверкающим ураниосом, стратегос со сжатым над головой кулаком. Бабушкин встал с поднятой ногой, опасно наклонившись. На этот раз Аурелия успела схватить его за ворот бедвежьей шубы. Все замерли на несколько минут.
Тишина.
— Вы — Гаруша Бабушкин, служащий Министра Запада, — наконец прошептал по-гречески эстлос Бербелек, не вставая с сундука.
— Да, — ответил Бабушкин.
Аурелия отпустила ворот его шубы.
Стратегос не позволил писцу отвести взгляд.
— Лунный пес, безымянное дитя Госпожи, слуга верный, приведенный к присяге Нану Агилатилой в весеннюю эквинокцию восемьдесят шестого года, под водой, медом, кровью и топором.
Бабушкин вдруг тряхнул головой, оскалился и шагнул к стратегосу:
— Я, — рявкнул. — Я!
Стратегос Бербелек протянул длинную руку, сжал в горсти загривок лысого писца и притянул его к себе, согнувшись почти пополам.
— А знаете, кто таков я?
— Мне сказали.
— И что вам сказали?
Бабушкин облизнул губы.
— Ты прибыл его убить. Иероним Коленицкий. Госпожа послала тебя нести войну. Эстлос.
— Вы меня боитесь, Бабушкин?
Бабушкин пробовал засмеяться, но ему не хватило дыхания.
— Конечно, — выкашлял он наконец. — Пусти меня, эстлос.
— Проясните мне кое-что, Бабушкин. Каким чудом такой трус, как вы, может таиться среди высших официалов Вдовца, среди его крыс и наушников, а теперь уже и в сердце его антоса, под боком самого кратистоса, — и остаться верным Иллее Жестокой?
— Я не трус!
— Ох, Бабушкин, Бабушкин. Вы ежедневно лижете им жопы.
— Пусти!
