В Зале Предков, под предков взглядами — с темных парсун — прошел официальный ужин, после они сразу же перешли в более камерный салон на втором этаже, уже только они двое: господин Бербелек и князь Неург. На ужине вокруг стола сидело более двадцати аристократов — и господин Бербелек мгновенно понял, по какому принципу они были подобраны, пусть даже ему и не представляли всех их по имени, их морфа (эти огненно-красные волосы!) была слишком очевидна: князь пригласил на ужин с Кратистобойцем своих ближайших родственников. Господин Бербелек ел под внимательными взглядами двух дюжин Неургов. Те улыбались, разговаривали друг с другом, обменивались сплетнями, а на самом деле поглядывали на него — украдкой и мельком. Сомнений у него не было. Те, кто с ним говорил — а во время ужина с каждым из них он успел обменяться несколькими фразами, — говорили о делах банальных и незначительных. Но именно так и исследуется Форма: она чище всего в бессодержательности.
Господин Бербелек сидел на почетном месте, одесную князя, занимавшего кресло во главе стола. Справа же от Кратистобойца размещалась княжеская внучка, бледнолицая Румия Неург. За четыре с половиной года, что прошли со времени предыдущего визита в воденбургский дворец, она успела вырасти из дикой девчонки в серьезную, сдержанную женщину. Ее кожа, не знавшая солнечных лучей, ее волосы как гневный пламень, ее аскетичное платье с закрывающим грудь корсажем, черные напальники — внешне все отличало ее от Алитэ, однако именно туда, к дочери, поплыли первые ассоциации господина Бербелека. Медленное изменение, что происходит у нас на глазах, совершенно незаметно: мы меняемся вместе с изменяющимся. А вот когда в памяти нет межевых состояний, тогда становится явственен истинный контраст. Он вспомнил ту Алитэ, которая сопровождала его во время прошлого визита во дворец Неургов, как она заснула в дрожках и как пришлось ее, спящую, переносить в кровать…
— О чем думаешь, эстлос?
— Наверное, это признак приближающейся старости — когда прошлое начинает побеждать настоящее, — покачал он головой.
Румия замерла с ножом над лососем.
— Я тоже помню, в тот год замерз весь Рейн, перед отъездом вы проведали нас, эстлос, с дочерью и сыном. Ох, прошу прощения.
— Авель, да.
— Прошу прощения, прошу прощения, я сожалею.
Он взмахнул рукой с платком, вытер губы.
— Нет повода для сожалений. Меня всегда удивляла эта форма. Что, собственно, кроется за подобными выражениями сочувствия? Ведь не сочувствие же само по себе, к нему способны лишь самые близкие, с кем нас единит Форма. Тогда дело в утешении страждущего? Или в оказании уважения? Но кому? Умершему? Чужой человек приходит и говорит, как ему жаль; в то время как я знаю, что ему не жаль. И это ведь в миг такого напряжения чувств: после смерти, во время похорон, кремации. Удивительно, что не доходит до мордобоя над могилами. А собственно — если подумать — такое точно понравилось бы Авелю, как разновидность посмертных почестей. Мхммм.
Она дотронулась до его руки.
— Я всего лишь хотела извиниться, что заставила вас вспомнить Авеля.
— А зачем бы за это извиняться? Отчего бы мне избегать воспоминаний о нем? Разве он был преступником, человеком злым, малым и подлым?
Тогда она слегка усмехнулась, склоняя голову.
— Нет, эстлос. У него была великая мечта. Он рассказывал мне…
— О чем?
— Я подумала: сын таков, каков и отец.
— Скорее, наоборот, — пробормотал чуть слышно господин Бербелек.
В салон на втором этаже пирокийная инсталляция не доходила, слуги внесли туда масляные лампы и подсвечники, в камине горел огонь, трещали пережевываемые пламенем полешки. Господин Бербелек и князь уселись в креслах, повернувшись в полупрофиль к очагу, от которого расходились горячие волны. Окна закрыты тяжелыми портьерами. Вавилонский ковер скрадывал шаги слуг. Свет не достигал противоположной стены, там, в углах за эгипетскими амфорами и парадными франконскими доспехами, росли мясистые тени. Дулос подал аристократам трубки, те раскурили их. Смесь была из пажубы, гашиша и того нового сибирского зелья. Минуту они молча выдыхали дым.
Забытая слугами кочерга торчала меж поленьями в камине, медленно накаляясь, — князь потянулся и с шипением отдернул руку. Господин Бербелек склонился, неспешно вынул кочергу, кожа руки даже не покраснела.
— Ах да. — Князь положил ногу на ногу. — Поговаривают, что Лунная Ведьма влила тебе в вены Огонь, эстлос.
Господин Бербелек провернул на коленях пирикту, мертвые глаза фениксов ослепительно засияли в блеске живого огня.
— Может, всего лишь растопила в них лед, — засмеялся он. — Но нет, это неправда. Там каждый дышит пиросом, пирос горит под веками. Это их очищает, каким-то образом выжигает все лишнее, чрезмерное, неокончательное, случайные мысли, чувства и черты, пурифицирует тело и морфу. Порой из-за этого они кажутся наивными, как дети, порой же — как дети жестокими.
— Говорят, у тебя там есть дом.
— Хм?
— На Луне.
— Она подарила мне имопатр… немного земли. Когда-нибудь, в полнолуние, покажу тебе, эстлос, где.
— Ты осядешь там?
