— Я так и думал, — вздохнул я. — Значит, вся надежда на Брюса. Вы напишете ему, ваше благородие? Как договаривались?
— Напишу, Петр, обязательно напишу! И железку твою приложу, с надпилом этим поганым! Пусть граф сам решает, что с этим балаганом делать. Только боюсь я, пока он людей своих пришлет… тут еще какая-нибудь пакость случиться может. Так что держи ухо востро. Похоже, враг у нас с тобой один, и серьезный он, зубастый.
Да уж, серьезнее некуда. Диверсия на военном заводе — это уже не подковерные интриги. И то, как Шлаттер зассал копать, наводило на мысли. Если уж он боится, значит, ниточки могут вести ой как высоко!
Или вообще за пределы завода? Может, даже за пределы страны?
Чем больше я думал, тем меньше верилось, что это дело рук местных ворюг типа Лыкова. Да, пакостники они знатные, но инстинкт самосохранения у них должен быть. Такое учудить — это ж против самого Царя пойти! Нет, тут что-то другое. Шведы? Их агентура? Англичане, которым сильный русский флот вообще не тарахтел? Французы?
Похоже, пора уже высунуть нос из заводских стен и попытаться разобраться в здешней политике. Не зря же я сюда угодил, надо хоть понимать, с кем воюем и кто может так подло бить в спину. Сидеть дальше в своем «техническом мирке» — явно себе дороже выходит.
Придется, значит, немного и в этом направлении «прогрессорствовать». Как — пока не знаю.
Сейчас же главная проблема — ремонт печи… Это была та еще эпопея. Почти две недели ковырялись, как кроты. Работали без продыху, чуть ли не круглосуточно. Я там дневал и ночевал (в своем домике считай и не появлялся), стоял над душой у каждого — от разборки покореженной кладки до отливки новых стяжек. Эти уж я сделал с тройным запасом прочности, да еще и клеймо свое личное поставил — хрен подменишь или снова подпилишь! Наконец, запустили ее снова, родимую. Заработала! Но время-то тю-тю, улетело. Теперь наверстывать надо было, вкалывать за себя и за того парня.
Параллельно, конечно, я свои гранатные запалы не бросал. Куда ж без них? Идея с терочным запалом все больше обретала плоть. Состав подобрал из того, что под рукой было — селитра, сера, уголек толченый, материал этот — вроде работало, давало стабильную вспышку от трения. Придумал, как саму эту «чиркалку» сделать, и терку к ней. Оставалась самая малость — собрать несколько готовых запальных трубок, с пороховым замедлителем уже, и проверить по-честному: как горят, сколько секунд держат, не барахлят ли.
Ковырялся я обычно поздно вечером, у себя в сарайчике, который мне под мастерскую-лабораторию выделили на заводе. Осторожничал по-страшному: очки защитные напяливал — немец-очкарик мне одни справил, стекла толстенные в коже; фартук кожаный, перчатки — все как положено. И Потап, мой верный оруженосец, или кто-то из моих молодых ребят всегда под дверью дежурил — на всякий пожарный случай. Мало ли что…
В один из вечером (пока рабочие возились с разбором завалов) я как раз доводил до ума последнюю, пятую, опытную трубку. Замедлитель отмерил — прям как в аптеке. Головку терочную приладил. Осталось только чиркнуть по терке и засечь сколько она гореть будет до вспышки. На конце трубки пока просто щепотка пороха была вместо боевого заряда. Четыре предыдущие сработали как часы, три-четыре секунды замедления давали стабильно. Эта пятая была так, контрольный выстрел, и можно было бы уже Брюсу бумагу готовить, на испытания в поле проситься — с экземпляром для массового выпуска.
Взял трубку в одну руку, терку — в другую. Песочные Часы тут же. Фитиль в лампе поправил, очки на нос натянул покрепче. Сердце билось спокойно, я весь собрался.
— Ну, с Богом, что ли… — буркнул под нос по старой привычке.
Резкое движение — чирк! Головка коснулась шершавой терки…
И тут бабахнуло!
Не было ни шипения, ни ожидания — ничего! Мгновенная вспышка, такая, что глаза чуть не выжгло сквозь толстые стекла. И грохот — мама дорогая! Куда там моим прошлым неудачным опытам! Будто из пушки рядом саданули.
Меня швырнуло назад с такой дури, что я спиной о стену сарая приложился и мешком сполз на пол. В ушах — непроходящий гул, будто колокол над головой раскачали. Перед глазами все плывет, красные пятна пляшут. А в нос шибануло так, что дыхание сперло — вонь едкая.
Попытался встать — куда там! Тело как ватное, не слушается. Руки и морду жгло огнем — видать, опалило здорово. Сквозь звон в башке слышу — крики снаружи! Потап, что ли? Или охрана на грохот примчалась? Кто-то в дверь ломится со страшной силой — похоже, заклинило ее взрывом.
Петя допрыгался, видать…
Последнее, что успел разглядеть, прежде чем сознание стало уплывать, — как пламя уже лижет мой деревянный верстак, жадно так пожирает…
И темнота…
Ох, ну и денек выдался… В себя приходил тяжело, урывками, будто из черной, вязкой топи выныривал. Первое — башка раскалывается, будто кувалдой по ней приложили, не иначе. Потом — жжение, руки, лицо — огнем горят, аж выть хочется. В ушах звон стоит, не переставая, да еще бормотание какое-то глухое.
