Стоило мне высунуть нос из своего тихого Игнатовского и вернуться в Петербург, как тут же закрутило-завертело в придворной карусели. После тишины и сосредоточенности лаборатории это все казалось шумным и пустым. Интерес к моей скромной особе после новогоднего салюта не поутих, наоборот, разгорелся. Куда ни сунься — везде любопытные взгляды и настырные расспросы. Особенно доставала Дарья Арсеньева, одна из самых трепливых фрейлин будущей государыни. Эта вертихвостка, похоже, задалась целью вытянуть из меня все секреты «лапландского изумруда». Она буквально по пятам за мной ходила на ассамблеях, заваливая вопросами. Я отмахивался общими фразами, ссылался на гостайну, но она и не думала отставать, глазенки так и сверкали от азарта, как у гончей, учуявшей лису.
Мария Гамильтон, в отличие от прямолинейной, как оглобля, Арсеньевой, подкатывала куда хитрее. Эта девушка, с ее ангельским личиком и тихим голоском, вызывала у меня какую-то особую симпатию. И оттого ее интерес был вдвойне приятен. Она вкрадчиво интересовалась тонкостями, и самим «изумрудом», и мифическим «стабилизатором», без которого, по моей же легенде, и фейерверк был бы так себе, и цвета не такие забористые. Она выспрашивала о его составе, о способах хранения, о том, насколько он летуч и опасен. Вопросы были настолько в точку, что нет-нет да и закрадывалось неприятное подозрение: уж не химик ли она сама, или кто-то очень грамотный ей на ухо шепчет, что спрашивать? Я гнал от себя эти мысли, надеясь, что это просто живое любопытство, а в худшем случае — кто-то умело ее использует. Делал вид, что польщен ее тягой к науке, и, как бы по большому секрету, сливал ей какую-то чушь, еще больше запутывая следы. Пусть покопаются, может, и сами что-нибудь интересное надумают.
Чтобы подогреть их любопытство и направить его в нужное мне русло, я провернул один фокус. В своей Инженерной Канцелярии, где теперь вечно терлись какие-то люди — от моих «академиков» до просителей и поставщиков, — я «случайно» оставил на столе, в приемной, несколько листков с «заметками». Там были нацарапаны какие-то формулы, чертежи непонятных агрегатов и, самое главное, несколько фраз о «стабилизаторе», его «уникальных свойствах» и «способности усиливать свечение металлов при высоких температурах». Бумажки пролежали на видном месте ровно столько, чтобы их успели заметить и, может, даже срисовать, а потом «исчезли». Яков Вилимович, которому я рассказал об этой маленькой диверсии, только ухмыльнулся.
— Отлично, капитан, — протянул он. — Пусть думают, что на золотую жилу наткнулись. Шведы сейчас, как цепные псы, рыщут в поисках любых новинок.
И приманка сработала. Да еще как! Через пару дней Брюс, с таким мрачным удовлетворением, будто кота сметаной накормил, сообщил мне новость. Одна из фрейлин, особенно вхожая к Марте Скавронской, некая Аграфена Лихачева, попыталась подкупить моего молодого писаря, шустрого дьячка по имени Гаврила. Предлагала ему кругленькую сумму за доступ к моим личным бумагам, которые, по ее данным, хранились в Игнатовском. Она конечно, врала, что ее интересуют исключительно «забавные опыты с огоньками», и ничего больше. Гаврилка, уже проинструктированный Брюсом на такой случай, сделал вид, что ломается, набил цену и тут же настучал обо всем куда следует.
Эта новость меня расстроила. Аграфена Лихачева славилась своей болтливостью и, мягко говоря, невеликим умом. Сама она до такого бы не додумалась, мозгов бы не хватило. Значит, за ней кто-то стоял и этот «кто-то» был очень близок к Марте. Неужели неужели сама Марта, такая, вроде, добрая, так искренне привязанная к Государю, могла вляпаться в эти грязные игры? Или ее просто использовали втемную, пользуясь ее доверчивостью и патологической неспособностью держать язык за зубами?
Одно дело — ловить матерых шведских шпионов, и совсем другое — подозревать в предательстве тех, кто сам станет императором через десятки лет. Игра становилась все более непредсказуемой. Как бы не доиграться до цугундера. А еще больше не хотелось думать, что к этому может быть причастна Мария Гамильтон, даже если ее используют вслепую.
