Мы направились к месту, где должны были прятаться наши люди. Тело мы нашли в глубоком, заснеженном овраге. Это был Степан, молодой парень, из тех, кто первым лез на стену в Евле. Он лежал на спине, раскинув руки, его глаза удивленно смотрели в серое, бесцветное небо. На его темно-зеленом мундире не было ни единой капли крови. Никаких следов борьбы, никаких ножевых ран. Его напарника, Михея, нигде не было. Пропал.
Де ла Серда опустился на одно колено рядом с телом. Его пальцы осторожно коснулись головы убитого, чуть сдвинув его шапку. И тогда мы увидели маленькое, почти незаметное отверстие точно посреди лба. Аккуратное, с ровными, обожженными краями.
— Один выстрел, — глухо произнес испанец, поднимаясь. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. — С большого расстояния. В темноте. Он даже не понял, что произошло. Это работа профессионала. Охотника.
Я смотрел на убитого парня, и меня накрыла волна ярости.
Ярость ослепляла. Глядя на маленькое, аккуратное отверстие во лбу Степана, я понимал, что это не убийство, а это послание. Демонстрация. Нас хотят остановить, пришли убивать — тихо, профессионально, без лишнего шума. Стрелял хладнокровный охотник, убирающий с доски мешающую ему фигуру.
В Игнатовское мы возвращались в гнетущей тишине, неся тело убитого на импровизированных носилках. Мои мужики, закаленные в шведском рейде преображенцы, не сводили с меня глаз, ожидая приказа. В их взглядах читалась мрачная сосредоточенность и жажда действия — одна команда, и они разнесут в щепки эту заимку. Но я молчал. Рвать и метать сейчас — верх глупости.
Вечером, запершись в каморке де ла Серды, я наблюдал, как старый испанец молча раскуривает трубку, наполняя комнату густым, терпким дымом. На стене висела испещренная его пометками карта.
— Феофан — это ширма, — нарушил я тишину. Голос прозвучал чуждо. — Шумная, крикливая тряпка, которой машут перед носом у быка, чтобы отвлечь от настоящего удара. Он был нужен, чтобы держать нас в напряжении, заставить совершать ошибки. А пока мы спорили с ним о часовнях, настоящие игроки готовили свой ход.
— Согласен, барон, — выдохнул дым де ла Серда. — Почерк не церковный. Это военная операция: разведка, выбор позиции, точный выстрел на предельной дистанции, организованный отход. Они знали, где будут наши посты. Знали или просчитали. Их просчет был лишь в одном: мы не испугались. А теперь они знают, что мы знаем. Они затаятся.
Подойдя к карте, он постучал мундштуком трубки по месту, где мы нашли Степана.
— Они будут ждать нашего следующего хода. И мы его сделаем, но не тот, которого они ждут. Прочесывать лес в поисках призраков мы не станем. Мы заставим их самих прийти к нам. Нужно выманить лису из норы. А для этого ей нужна приманка, от которой она не сможет отказаться.
Мысль была верной, изящной в своей простоте.
— Нартов? — прошептал я.
Де ла Серда медленно повернул голову. На его лице не отразилось и тени удивления.
— Именно, — подтвердил он. — Ваши чертежи можно украсть, ваши машины — скопировать, пусть и криво, как пытаются люди Демидова. Вас лично украсть тяжело, да и опасно. Но украсть вашего гения… украсть человека, который воплощает эти идеи, — вот настоящий куш. Они уже пытались. Теперь попробуют снова, но уже основательнее. Они поняли: Андрей Нартов — ваше самое ценное и самое уязвимое место.
План родился мгновенно, в нескольких коротких, обрывистых фразах. Не прятать Нартова в самом защищенном подвале, а наоборот — выставить на всеобщее обозрение. По спине пробежал неприятный холодок. Одно дело — рисковать собой, и совсем другое — хладнокровно ставить на кон жизнь доверившегося тебе человека. Я превращал своего гениального инженера, творца, в кусок мяса на крючке. Пусть и подставного, но сама идея вызывала отвращение.
На следующий же день по всему Игнатовскому, пущенный через самых болтливых баб на кухне, пополз слух. Любава их проинструктировала умело: дескать, барон после визита попов в ярости. Велел своему главному мастеру, Андрею, бросить все дела и срочно мастерить какой-то новый, невиданный «самодвижущийся экипаж», дабы утереть нос и англичанам, и церковникам. И вот теперь бедный Андрей, чуть ли не из-под палки, вынужден каждую ночь в одиночку корпеть над чертежами. А чтобы никто ему не мешал, выделили ему самый дальний сарай у старого торфяника — место, где охрана ходит редко, да и то по нужде.
Сам Нартов, выслушав мою затею, поначалу сбледнул с лица. Но, узнав, что его роль исполнит набитый соломой тулуп, а сам он будет спать под охраной в своей комнате, лишь мрачно усмехнулся и с головой ушел в работу над настоящим, а не выдуманным двигателем.
