И случай такой подвернулся, хотя и не совсем там, где я ожидал. На Охтинской слободе, где жили работяги, была своя жизнь — с праздниками, гулянками, посиделками. Как-то раз, под какой-то церковный праздник (я в них не шарил), народ гулял особенно шумно. Вечером у реки костры запалили, заиграла музыка, молодежь хороводы водила, песни орала. Меня туда силком притащил Федька, мой самый бойкий ученик.
— Пойдем, мастер Петр! Чего в каморке киснуть? Народ гуляет, весело! Девки там наши… Глядишь, и тебе какая приглянется!
Я отнекивался — устал, дел по горло. Но Федька был настырный, да и мне самому осточертело сидеть в четырех стенах.
Пошли.
На поляне у реки и правда было людно и шумно. Горели костры, воняло дымом, жареным мясом (кто-то свинью завалил), брагой. Мужики сидели кружками, горланили песни. Бабы трещали о своем. А молодежь — парни и девки — отплясывали что-то дикое под музыку.
Я стоял в сторонке, наблюдал. Ко мне тут же подвалили несколько пацанов-подмастерьев, с которыми я был в нормальных отношениях. Предложили браги. Я отказался — алкашку я с тех пор, как сюда попал, не жаловал, помнил и свой армейский опыт, и пример алкаша Прохора. Но поболтать остался.
И тут я заметил девушку, стоявшую в стороне от шумного хоровода. Она болтала с подругами. Не расписная красавица. Лицо простое, чуть скуластое, веснушки на носу. Волосы русые, под платком. Фигурка ладная, крепкая такая. А вот глаза у нее были ясные, серые, и смотрели они прямо, смело, без всякого жеманства или кокетства. Звали ее Дуняша, дочка одного из мастеров-оружейников, не последнего на заводе.
Наши взгляды встретились. Она не отвернулась, как многие бы сделали, а чуть улыбнулась — просто, по-доброму. Мне это понравилось. Что-то давно забытое всплыло, еще из той, прошлой жизни, когда я был молодым.
Потом начались какие-то игры, парни ловили девок, те с визгом разбегались. Дуняша тоже побежала, и я, сам не зная почему, рванул за ней. Догнал легко — тренировки даром не прошли. Схватил ее за руку. Она обернулась, смеется, дышит часто.
— Поймал, мастер Петр! Быстрый ты, однако!
Я хмыкнул.
— А ты — Петр Алексеич? Про тебя все говорят… Мастер хитроумный…
— Можно просто Петр.
— А я — Дуняша.
Мы поболтали о какой-то ерунде — о погоде, о празднике, о работе. Легко так, просто, без всяких намеков или подвохов. Мне было хорошо, спокойно. Она не смотрела на меня с подобострастием или страхом. Она видела во мне не «колдуна» или «начальству угодного», а просто парня. И это было ценно.
Потом нас снова затянули в толпу, в хоровод. Мы оказались рядом. Ее рука в моей руке была теплой, чуть шершавой от работы.
Когда гулянка стала затихать и народ потянулся по домам, я проводил Дуняшу до ее калитки.
— Спасибо тебе, Петр, за вечер, — сказала она на прощание. — Весело было.
— И тебе спасибо, Дуняша.
Она снова улыбнулась и скрылась за калиткой. Я постоял немного, глядя ей вслед, потом медленно побрел к себе в каморку.
Что это было? Легкий флирт? Я не знал. И старался не загоняться по этому поводу. Вспоминался мой неудачный брак, боль развода. Лена тоже сначала смотрела на меня с восхищением, а потом работа сожрала всё. Смогу ли я здесь, в этом времени, построить что-то настоящее? И надо ли мне это? Не помешает ли это главному — моей работе, моим планам?
С другой стороны, Дуняша была другой. Простая, работящая, без столичного лоска и закидонов. Может, именно такая женщина и нужна здесь — не для балов, а для жизни? Чтобы был дом, куда можно вернуться после адского дня, чтобы было с кем поговорить по душам.
Я гнал эти мысли. Слишком рано. Слишком много дел. Слишком опасно. Но образ Дуняши с ее ясными серыми глазами и доброй улыбкой еще долго стоял у меня перед глазами. Осторожный флирт? Возможно. Прагматичные отношения? Вряд ли я на такое способен, даже в прошлой жизни не получалось. А вот что-то настоящее… Может быть. Но только если это не помешает главному. Или если станет частью этого главного.
То, что я общался с Дуняшей, конечно, не осталось незамеченным. На Охтинской слободе, где все друг у друга на виду, слухи разлетались быстрее пожара. То, что Петр-«умелец», который раньше от баб шарахался как от чумы, вдруг стал провожать до калитки Дуньку, дочку мастера Селиверстова, стало главной темой для сплетен.
Бабы на колодце трещали, что Дунька, видать, приворожила «колдуна». Мужики в кабаке спорили на деньги, «завалит» ли Петр девку или нет. А молодежь, особенно парни, которые сами на Дуняшу глаз положили (девка она была видная, работящая, хотя и без особого приданого), смотрели на меня косо, с откровенной завистью и злобой.
