Конечно, в чем-то он был прав. Возможно, мы, родившиеся в 1968-м, превратились в обывателей с непереносимостью лактозы, которые на джипах возят детей в вальдорфские школы. И все равно в этих его причитаниях о старых добрых временах было что-то фальшивое. В золотой век Лоу шла холодная война, гомосексуалов подвергали уголовному преследованию, а женщины, если хотели работать, должны были получить письменное согласие мужа или отца.
– И будущее тогда было лучше, – сказал Лоу. – У нас была надежда.
– Если тогда будущее было лучше, то сейчас настоящее должно быть просто роскошным.
– Музыка сейчас полный отстой.
Он саркастически скривился и остановил «ягуар» у моего дома.
– Знаешь, в чем разница, Лоу? Вы меньше боялись.
Поэтому я и завидую родителям. Возможно, Коринна отправилась в Индию, чтобы снова ощутить этот дух. Сквозь запотевшее окно я украдкой взглянула наверх. Свет в моей квартире не горел. Последнее место, где бы я сейчас хотела оказаться.
– А если нам туда поехать? – спросила я.
–
Он тоже не хотел оставаться один.
– Не самый подходящий момент.
– Почему?
– В другой раз. Спокойной ночи, Лоу.
Я хотела выйти, но старый «ягуар» не выпустил меня. Дверь заклинило.
– Вы повздорили?
Чутье у него отменное, этого не отнять.
– Я не живу дома.
– Что?
– Ночую в студии.
– Но… Почему… может, тогда…
Я только посмотрела на него, и он сразу понял, в чем дело.
– Ты хотела выйти здесь, подождать, пока я заеду за угол, и пойти в студию?
– Как-то так.
– Слушай, Люси, если у вас нелады, расскажи мне.
– Можно подумать, ты большой спец в отношениях.
Мы молча посидели.
– Хочешь переночевать у меня?
– Отвези меня в студию, ладно?
– Ладно, – ответил он и тронулся с места.
Лоу не сказал ничего вроде: «Что за хрень», или «Вам надо помириться», или «Я думал, ты наконец-то нашла мужа». Все эти отцовские фразочки, которые никому не нужны. И за это я его любила. Он просто повез меня в другое место. Он всегда повез бы меня в другое место, неважно, сколько мостов я сжигала.
– Черный кофе без молока? – спросил он.
– Да.
Я осталась в машине и смотрела, как он стоит у ночного магазина среди хипстеров, выуживая монеты из кармана. Я вспомнила, как стояла на этом самом месте семь лет назад, вспотевшая и опьяненная танцами, с бутылкой пива в руке, и тут из-за угла появился Аднан. Высокий, в огромных башмаках, слегка наклоняющийся вперед при ходьбе, – в первый миг кажется, что это медведь, но потом по глазам и голосу понимаешь, что он самый кроткий человек в мире. Мы немного поболтали, он рассказал о своих детях, и хотя мы жили разной жизнью, у нас было чувство, словно мы знаем друг друга вечность. Потом он признался, что в этот момент почувствовал, будто наконец дома. У меня было то же самое. В тот момент, когда я в это уже не верила. Я даже разработала целую философию, что дома не существует. Никаких привязанностей. Жизнь – движение. Любить больше всего себя. Все эти красивые фразы, которые маскируют твое лузерство, выдавая его за искусство жить. Весь Берлин мастер по этой части.
Не то чтобы я не пыталась. Но всякий раз, когда я была готова распаковать чемоданы и сказать себе, что я дома, что-то шло не так. Какое-то проклятье. Словно во мне жил Чужой. Аднан был первым, кого это не выводило из равновесия. Потому что он медведь. Потому что он умеет любить. Потому что он был первым мужчиной, с которым вопрос о детях не превратился в долгие споры, а решился сразу: Аднан шел уже в комплекте с Ясмин и Джонасом. Брать надо было всех троих или никого. Я послала к черту своего внутреннего Чужого и в подарок получила семью. Роль матери. Дом. Это продолжалось семь лет. Было не просто хорошо. Очень хорошо.
А потом, когда я почти уже забыла о Чужом, он вернулся. Ухмыльнулся, в одну ночь упаковал мои чемоданы и дернул меня за руку. Мы окунулись в хорошо знакомые напасти. Как старые сообщники. Стало ли это неожиданностью для меня? Не совсем. Чужой понимал, что неуверенность – это правило, а уверенность – иллюзия.
Но так прекрасно было забыть об этом.
– Чьи это коробки?
– Понятия не имею.
У стены в студии громоздилась моя упакованная до поры до времени жизнь, кое-как прикрытая шторой. Мы сидели на полу и ели пиццу. Это в духе Лоу – пойти за кофе и вернуться с семейной порцией пиццы. И красным вином. Он так и не понял, что последнее, в чем нуждалась Коринна, это забота. Она ушла не потому, что он мало ее любил. Наоборот. Люди не уходят, потому что получают слишком мало. Люди уходят, потому что получают слишком много. И не могут это возместить. Спросите моего Чужого.
– Ты и правда ушла из дома?
– Нет. То есть да. Наполовину.
– У тебя появился другой?
– Нет.
– Тогда что случилось?
Я никому не могла объяснить, что случилось. Так, чтобы меня не сочли сумасшедшей. А может, я и есть сумасшедшая, кто знает.
– А дети, как с ними?
– Они справятся.
Я убрала коробку из-под пиццы, чтобы закончить разговор.
– Я посплю немного. В восемь придут люди.