Йормундур завёл уже десятую песню. Ансельмо порешил, что на судне он человек незаменимый, потому Гундред отказывался отчаливать без этого балбеса: песни помогают гребцам войти в единый ритм, да и работать веслом не так скучно, а Йормундур, похоже, знает сотни таких куплетов. Да и голоса ему не занимать. Ансельмо сидит-скучает да и заслушается невольно — так ладно поют мужи, так зычно и глубоко раздаются громовые голоса. Не чета каким-то псалмам! На длинной ноте воздух вибрирует от напряжения, вёсла поднимаются, рассекая толщу воды. Мужи выкрикивают «Йо-хо-хо!», мощный рывок, вёсла со всплеском ударяются о волны.
Залёг под мосток, где речная волна,
Где мачеха скоро проехать должна.
Удары подков о мосток услыхал,
В себе я медвежую силу собрал,
Колдунью схватил, уволок через брод
И выгрыз из чрева кровавого плод.
От кровушки братской стал пьяный— шальной,
Звериную шкуру с плеч скинул долой.
Вновь кудри златы и румяны уста.
Папаша, сынку отворяй ворота!
Драккары вышли из прибрежных вод и вот уже час идут строго против ветра на северо-восток…по крайней мере в этом уверен Гундред: они с рулевым ни на минуту не отходили от носа корабля, поддерживая жаркий спор относительно курса. Со всех сторон света ясно просматривается далёкая береговая линия: и не мудрено, драккары ведь проходят залив. На прочие ориентиры надеяться не приходится, разве что на цвет воды.
Стюр увлечённо варил обед в большом чугунном котле. Очаг на драккаре разместили у кормы: в днище проделано квадратное углубление, куда насыпали крупных камней — там и разводили огонь, не боясь устроить пожар. Рядом Тордис умело чистила рыбу. Руки испачкались в слизи и чешуе, липкие чешуйки даже на лице и в волосах. Стюр поймал себя на мысли, что слишком долго пялится на дочь ярла.
— А скажи-ка, красавица, сколько тебе зим? Только полных!
Девушка подняла глаза, утёрла нос грязной рукой.
— Ну, допустим, семнадцать.
Стюр замер, вылупил глаза.
— А на вид меньше двадцати не дашь!
Собеседники обменялись многозначительными взглядами. Рыбное зловоние разбавил сладкий дурманящий запах — это мимо прошла Олалья в сторону кормы. Тордис выпрямилась, взгляд скользнул по тире с большим любопытством.
— Это что, послушница? Или просто шлюха, одетая монахиней?
Стюр нахмурился, нагнулся ближе к жаровне:
— Эй ты, ярлица! Это я сразил тебя, помни. Ты могла быть на её месте.
Тордис, в свою очередь, нагнулась, тон понизился:
— Да не бойся ты за свою курочку. Я к детям не пристаю.
— Стюр! — К огню подсел Ансельмо. Йормундур дал ему тёплые меховые сапоги, обмотанные шнурком вокруг голенища, и укутал парнишку в сурьмяный плащ, так что бывший монах выглядел по-смешному воинственным. — Почему они зовут меня «берси»? Это оскорбление, да? — брови юноши гневно сошлись, подбородок поджался.
— Да нет, — викинг посмеялся, половник окунулся в чан. — Это значит «медвежонок». Хе-хе! Ты же не знаешь! Такие плащи с чёрным мехом есть лишь у двенадцати мужей. У меня, как видишь, у Йорма, у других… — Стюр указал половником на гребцов. — Видишь? Некоторые в них сидят. Мы, можно сказать, у Гундреда в большом почёте.
По другую руку к повару подсела Олалья, изображая заинтересованность.
— А почему? — спросил Ансельмо.
— Потому что мы берсерки, Водановы беры. Он наш господин, мы подносим ему кровь и плоть павших, идём на бой с его именем на устах. А нам в награду мощь и ярость дикого бера.
— Бера?
— Да. Наши люди верят, что бер — особое животное. Перевертень. Говорят, когда с него шкуру стягивали, то находили под ней человечье тело. Иные рассказывают, что рубаху или кушак.
— А берсерки, — вкрадчиво заговорила Олалья, тулясь к хозяину, — они ведь уважаемые рыцари? Ярл, наверно, жалует вам богатые земли?
Глаза Стюра округлились, он от души залился смехом.
— Ты думаешь, здесь кто-то воюет за земли? — с иронией спросила Тордис.
— А ты будто знаешь! — огрызнулась рассерженная Олалья.
— У северян так заведено: ежели человек рождается ярлом или карлом — хоть от тиры, хоть от кого — ему уже полагается своя земля и хозяйство. Пусть он приблуда, рождённый не от знатной — ярл и карл имеют свои права и вступают в них, как скоро определят в них сына или дочь своего отца. Другое дело, когда человек не хочет работать на своей земле.
Стюр вздёрнул нос, отвернулся. Тордис продолжила:
— Иными словами, все, кого ты видишь вокруг — ворьё и разбойники.
— Следи за языком, девка! — оскалился Стюр.
— Правда глаза колет? Да что скрывать, рыцарь, ежели так оно и есть! А вы, берсерки, самые жестокие, потому отец вас и ценит так высоко!
