Иосиф Грозный полностью

Тщательно убрав все со стола, проверив, заперт ли сейф (Сталин отличался необыкновенной аккуратностью, убирать за ним можно было разве что трубочный пепел — никаких бумаг, бумажек, черновиков), он приказал подавать машину, хотел выпить воды из хрустального графина, но тут же и не стал. Боязнь отравления была у него так сильна, а теперь, после знакомства со списками «друзей», Сталин решил и вообще не пить воду в кабинете.

В машине, медленно пробирающейся к дорогомиловской заставе, Сталин даже вздремнул и очнулся, когда уже подъезжали к высоким оградам дачи, послышался лай овчарок и голоса наружной охраны.

Явилась чуть заспанная, с выбившейся из-под косынки прядкой и оттого еще более милая румяная Валечка.

— Ужин подавать, Иосиф Виссарионович? Или чай?

— Ужин… и чай, — твердо сказал он и улыбнулся (первый раз за этот нескончаемый день). — Погоды… Иди суда… — обнял послушные пухлые бедра, прислонился лицом к выпуклому на животе передничку. Пахло свежей мягкой женской теплотой, веяло молодой, вгоняющей в истому силой. Стояла не шевелясь… Какие мгновения…

— Иды… — отпустил он, все еще с наслаждением обоняя и осязая ее. — Иды… Нэси и сэбэ… чай… Папьем… Вмэстэ…

Когда человек, имеющий полноту страшной, карательной власти, основанной на силе и безнаказанности, имеет над собой кого-то еще более могущественного, он инстинктивно и люто ненавидит этого человека. Конфликт простейший, природный и даже примитивный всюду, всегда, даже в коровьем стаде. А над Генрихом Григорьевичем Ягодой (настоящее имя: Енох Гершалович Иегуда) было даже три или четыре таких начальника: непосредственный глава ОГПУ Вячеслав Рудольфович Менжинский, секретарь ЦК ВКП(б), ведающий административными и карательными органами, Николай Иванович Ежов, Сергей Миронович Костриков-Киров, занявший в Ленинграде место еще недавно всесильного Зиновьева (он же Радомысльский, «поляк», он же Апфельбаум, еврей). Киров, личный друг великого вождя (и в бане вместе парятся), Киров, второе лицо в партии, Киров, кому, как и вождю, стоя устраивают бурные продолжительные овации. КИРОВ. И, наконец, сам Вождь, хам, кавказское дерьмо, недоучка, семинарист, пахарукий ублюдок, чудом дорвавшийся до верховной власти! «Гениальное ничтожество!»

Так Генрих Григорьевич наедине с собой именовал Сталина, и не было дня, а точнее, часа, когда бы он не думал об устранении этого тирана, перебирая мысленно тысячи раз все возможные и невозможные способы избавиться от него, а их в арсенале зампреда ОГПУ было предостаточно: от банального «пищевого отравления», минеральной водички, кавказского вина до взрыва, «дорожно-транспортного» происшествия, выстрела в спину или броска гранаты в президиум. Самое трудное для Ягоды было выглядеть беспредельно преданным, внимательным, невысовывающимся, не выдающим своих мыслей-эмоций. Мысли, к счастью, тиран не мог подслушивать. (Вот здесь-то и была главная ошибка Генриха Ягоды! Ибо, отказывая Сталину в изощренном уме и сверхъестественной проницательности, какой не было даже как будто у самого Антихриста, не было у фанфарона Троцкого, Ягода совершил ошибку, обычную для всех хитрецов, — всякий, считающий себя хитрее других, бывает наказан за самонадеянность!)

Сталин умел читать мысли своих подчиненных, и можно смело утверждать: в этом чтении постоянно, ежечасно, ежедневно упражнялся. Тончайший физиономист, психолог-аналитик, изучивший тысячи людей, и в основном врагов, тех, кто таил злобу, плел интриги, готовил заговоры и просто презирал его с высот своей национальной «элитарности», «избранности», Сталин научился видеть и понимать их за любой маскировкой, а особенно за лестью.

Бывало, Ягода прикидывал: будь он руководителем той самой «царской охранки», гонявшей Сталина по тюрьмам, ссылкам, этапам, он давно распорядился бы убить будущего вождя простейшим способом — «при попытке к бегству». Да… Либеральничали тогда с «революционерами» «кровавые царские сатрапы». За то и поплатились… Теперь устранить Сталина было куда сложнее.