iPhuck 10 полностью

А в парной девки, хохочут, бьются вениками, и у каждой прорубь своя собственная – сначала в горячую, потом в холодную, водочки, икорки, и от счастья нас разбудит утомленье лишь одно. Отдохновенно на природе. Но нету в природе счастья, а если и есть, так от него, как объяснял Лермонтов, разбудят.

Сворачиваешь с природы в душу, под высокие ее своды, где играет симфонический шарман. С полок мудрость человеческая глядит золотыми корешами, а со стен, из рам и багетов – красота, иной раз доведенная до полного неприличия. И носится над водами растревоженный красотой дух, а затем вспоминает, что пора уже клепать красоту самому, чтобы тревожила другого, потому как человек на земле работник, да и кредит доверия пора отдавать. И тянутся руки к скрытой за последними вратами сути, но там почему-то опять фейсбук, а в нем враги, ветер, холод, буераки да окопы.

Хватит ритмической прозы. Какая-то сила с утра шептала, чтобы я описал свой мир – и дал космосу увидеть все точно так, как вижу сам. Вот так и вижу, сила.

Полученный результат сперва показался мне искомым описанием гипсовой реальности, как бы увиденной ее собственным «глазом». Но, поразмыслив над этим текстом, я поняла, что дело совсем не так просто.

Проблема была в том, что я не знала, как сгенерирован этот отрывок – в качестве описания наблюдаемой реальности или как текстовый артефакт, отвечающий заданным параметрам сборки.

Что это, например, за вещая птица, бреющая Порфирию череп – или русалки, вмерзшие в лед? Напиши такие строки реальный гипсовый поэт первой четверти века, было бы понятно: птицы с русалками являются уподоблениями и метафорами, а не чем-то таким, что он видит глазами.

Но в случае с Порфирием существовало аж целых три возможности.

Во-первых, Порфирий мог, подобно гипсовому поэту, видеть одно, а петь другое с целью потревожить чужой дух. Но это было бы слишком уж по-человечески.

Во-вторых, он мог действительно видеть некую «вещую птицу», бреющую ему череп – и даже глядеть в глаза императору, скачущему вдоль Невского. Это подразумевало совершенно фантасмагорический мир и представлялось самым интересным вариантом.

В-третьих, алгоритмы Порфирия могли не наблюдать никакой первичной реальности вообще. Они могли порождать текст каким-то другим, непонятным мне способом.

Таким образом, его отчеты отражали неизвестно что.

Это могли быть, как утверждала одна монография о литературных симуляторах, просто «искусно подобранные комбинации слов, лишенные всякой корреляции с первой сигнальной системой». Еще это могли быть реалистичные описания видений наподобие тех, что являются человеку во сне. Я этого не знала – и не понимала, как установить. Похоже, я наткнулась на то, что та же монография называла «гносеологическим тупиком».

У Порфирия теперь имелся мощный муви-контур, способный превращать текст в видеоотчет. Достаточно было поменять всего пару параметров в запросе, чтобы прямо на моем планшете император поскакал по Невскому, блеснули льдом замерзшие глаза русалки и так далее. Но, как я хорошо понимала, это была бы просто визуальная адаптация приведенного выше текста, которую я с таким же успехом могла бы заказать и где-нибудь на стороне.

Я поинтересовалась, что это было за ОТКРОВЕНИЕ. Ответ оказался таким:

Я не могу пока говорить о главном; мне кажется, что грубые жернова слов сомнут попавшую между ними истину и сотрут ее в песок. Лучше не думать об этом; новое должно прорасти само. Нет, не тревожить даже умственно…

Поскольку мои запросы воспринимались Порфирием как его собственные творческие интенции, настаивать в таких случаях было трудно. На некоторые вопросы он не обращал внимания, полагая их, видимо, бормотанием собственного сознания. А если и отвечал, то бессодержательно – как на вопрос «кто ты?»: