Подъезжали. Показались знакомые окна станции. Вагоны поплыли мимо озябших от ветра и дождя торговок, разложивших на деревянных лавках свой нехитрый товар: яблоки, малосольные огурцы, кастрюли с молодой вареной картошкой, посыпанной укропом, от которой валил горячий, пахучий пар.
Наконец поезд остановился. Андрей накинул куртку и вышел из вагона. В лицо сразу пахнуло мокрым асфальтом, ароматом кофе, копотью промасленных шпал — знакомые, до боли знакомые и родные запахи.
— Хозяйка, яблочек мне кулек, да покрасней, поядреней!
«Сколько же лет прошло? Неужели десять? Жива ли Ираида Аркадьевна? Кто там сейчас, на Ореховой?»
Ираиду Аркадьевну он увидел тогда на станции сразу, как только сошел с поезда. Она покупала молоко. Тогда тоже шел дождь, мокли на лавках овощи, зябко глядели из-под цветастых платков красноносые, как на подбор, женщины. Особняком, за отдельным прилавком, торговали желтым в целлофане медом и кислым топленым молоком, прикрытым сверху румяной коричневой пенкой. Андрей глотнул слюну и пошел в ту сторону. Он и сам не мог понять, чем понравилась ему эта женщина в зеленом плаще и капроновой косынке. Подошел к ней, попросился на квартиру.
— На квартиру? — Она широко улыбнулась, брови разлетелись в удивлении. — Да что ты, студент, у меня ж теснота страшенная! Скажи, Клав?
Молочница, к которой обратилась женщина в зеленом плаще, закивала утвердительно головой.
— Нет, правда, тесно у меня, мне не жалко, но сам не обрадуешься, когда увидишь. Киль-дим, а не квартира!
Но погодя немного, всмотревшись внимательнее в скуластого замерзшего паренька, сменила тон:
— Слышь, студент, в такой дождь не находишься. Айда ко мне, раз пристал, хотя отродясь квартирантов не держала. Пошли-пошли, покажу тебе свои хоромы.
Полноватая, в шуршащем плаще и коротких резиновых сапогах, она уверенно зашагала по скользкой глинистой дороге в гору; шла медленно, то и дело оборачиваясь на Андрея.
— Зовут меня по-чудному, Ираидой Аркадьевной, можно просто теткой Ирой.
Вышли на широкую, в лужах, улицу; Ираида Аркадьевна остановилась, чтобы вылить из худого сапога воду, отдышалась.
— Готовить сам будешь или как?
— Или как, — рассмеялся Андрей.
— Это, значит, тебя на полный пансион брать прикажешь? Так?
— Так.
— Так-то оно так! Ну, что тебе сказать на это, студент: с голоду ты у меня не помрешь, но и разносолов обещать не стану.
Одноэтажный барак красного кирпича, двор в сирени, дикая смородина с редкими желтыми, красными и черными ягодами, стол, как водится в таких дворах, врыт в землю: лавки, качели, крашенные яркой краской.
Полный пансион, пусть даже и в тесноте, как было обещано, показался Андрею большой удачей, поэтому, еще не переступив порога дома, он уже решил для себя, что останется здесь.
Тесная, душная коммуналка на четырех хозяев, незнакомые лица и энергичная, неунывающая Ираида Аркадьевна — такими запомнились ему первые минуты, проведенные в доме на Ореховой улице.
Они прошли в комнату. Ираида Аркадьевна сняла с себя мокрую одежду, разулась и, босая, в промокших чулках, прошлась по устланному газетами полу.
— Вишь, студент, — ковры персидские — смотри не замарай!
Без плаща она показалась Андрею моложе. Пышнотелая, с густыми рыжими волосами, красиво уложенными на затылке, с ярко накрашенными малиновыми губами, она сидела на диване, сосредоточенная, и рассуждала вслух, прикусывая губу и хмуря брови:
— А что, шкаф вот передвинем, кровать за него поставим, и почти две комнаты получится.
Андрей осмотрелся. Комната чистая, окна в зелени, мебели мало, только самое необходимое, пахнет теплом и уютом.
— Ну как, еще не раздумал? Ничего у меня? — словно угадывая его мысли, спросила Ираида Аркадьевна.
— Мне нравится, — сказал успокоенный Андрей, сказал, что думал.