Однажды в гранитный город Телос забрел юноша в венке из виноградной лозы. Мирра блестела в его выгоревших до желтизны волосах, пурпурный плащ был изодран о колючие кусты склонов горы Сидрак, что высится напротив древнего каменного моста.Обитатели квадратных домов Телоса, люди недалекие и суровые, хмуро расспрашивали странника, откуда пришел он, как зовут его, каковы его средства. Так отвечал им юноша: Я Иранон, родом из Эйры, далекого города, который я почти забыл и жажду снова отыскать. Я исполняю песни, знакомые мне по жизни в том городе, призвание мое создавать красоту из своих детских воспоминаий. Мое богатство в том немногом, что я помню, в грезах и мечтах, которые я воспеваю в садах, когда нежно сияет луна, а западный ветер колышет бутоны лотоса.
Услышав это, зашептались между собой жители Телоса. В их гранитном городе отродясь не слыхали ни смеха, ни песен, но даже эти угрюмые люди посматривают иногда по весне на карфианские холмы, и в голову им приходят мысли о лютнях отдаленной Унэи, о которой так часто рассказывают путешественники. Поразмыслив, они попросили странника остаться и спеть на площади перед Башней Млина, хотя не понравился им ни цвет его поношенного одеяния, ни мирра в волосах, ни венок из виноградных листьев, ни музыка юности, что звучала в его звонком голосе. Вечером пел Иранон, и пока он пел, какой-то старец принялся молиться, а один слепой потом утверждал, что видел светящийся нимб вокруг головы певца. Но большинство слушателей зевало и смеялось, иные же отправились спать, поскольку не поведал им Иранон ничего полезного, а пел лишь свои воспоминания, грезы и надежды.
— Я помню сумрак, луну и тихие песни, и окно, подле которого меня укачивала мать. И была за окном улица с золотыми огнями, и тени плясали на стенах зданий. Я помню квадрат лунного света света, какого я не встречал больше нигде, и видения, плясавшие в луче этого света, покуда моя мать пела мне.Помню я и яркое утреннее солнце над многоцветными летними холмами, и сладкий аромат цветов, приносимый западным ветром, от которого пели деревья. О, Эйра, город из мрамора и изумрудов, не перечесть твоих красот! Как любил я теплые и благоухающие рощи за кристально-чистой рекой Нитрой, и водопады крохотной Крэй, что текла по зеленой долине! В тех лесах и долах дети сплетали друг другу венки, а едва над раскидистыми деревьями, что росли на горе ввиду городских огней, вплетенных в отраженную водами Нитры звездную ленту, сгущались сумерки, меня начинали посещать странные, сладкие грезы. И были в городе дворцы из цветного с прожилками мрамора с позолоченными куполами и расписными стенами, зеленые сады с лазурными прудами и хрустальными фонтанами. Часто играл я в тех садах и плескался в прудах, и лежал, утопая в блеклых цветах, что росли под густыми кронами дерев, и мечтая обо всем на свете. Бывало, на закате я поднимался длинной улицей, что взбегала по склону холма, к акрополю и, остановившись на открытой площадке перед ним, смотрел вниз на Эйру, чудесный город из мрамора и изумрудов, окутанный дымкой золотистых огней.
Как давно тоскую я по тебе, Эйра ведь был я очень мал, когда мы отправились в изгнание! Но мой отец был твоим Царем, и, если будет на то воля Рока, я вновь увижу тебя. Семь земель прошел я в поисках тебя, и настанет час, когда я начну править твоими ношами и садами, улицами и дворцами. Я буду петь людям, знающим, о чем я пою, и не отвернутся, не высмеют меня, ибо я есть Иранон, бывший в Эйре принцем. Той ночью обитатели Телоса положили путника в хлеву, а поутру к нему пришел архонт и повелел идти в мастерскую сапожника Атока и стать его подмастерьем.
— Но ведь я Иранон, певец, ответил он, и не лежит у меня душа к ремеслу сапожника.
— Все в Телосе обязаны усердно трудиться, возразил архонт. Таков закон.
Тогда отвечал ему Иранон: Зачем же трудитесь вы? Разве не затем, чтобы жить во счастии и довольстве? А если для того ваши труды, чтобы работать все больше, то когда же вы обретете счастье? Вы трудитесь, чтобы обеспечить себе жизнь, но разве жизнь не соткана из красоты и песен? И если в трудах ваших не появилось среди вас певцов, то где же плоды ваших усилий? Труд без песни похож на утомительное и бесконечное путешествие. Разве не была бы смерть более желанной, чем такая жизнь?
Но иерарх оставался угрюм, не внял словам юноши и в ответ упрекнул его:
— Ты очень странный юноша. Не нравятся мне ни обличье твое, ни голос. Слова, что ты говоришь, богохульны, ибо изрекли боги Телоса, что труд есть добро. После смерти нам обещан богами приют света, где будет вечный отдых и хрустальная прохлада. Мысль там не будет досаждать сознанию, красота глазам. Иди же к Атоку-сапожнику, иначе прогонят тебя из города до заката. Здесь каждый обязан приносить пользу, а пение есть безделица.
