Мы проговорили до поздней ночи. Раньше возле печки во дворе лежали простые чурбачки с досками. Вместо них Максим сколотил крепкий стол и удобные скамейки с навесом. Намазавшись мазью от гнуса, я слушала рассуждения деда о жизни, то и дело сбивая его с темы вопросами о Максиме. Оказалось, что дед знает о нем не намного больше моего. Постепенно я совсем успокоилась и спросила:
– А подумали вы, отправляя меня учиться, на что же я буду жить?
– Я знал, что когда-то тебе придется уезжать, – раздумчиво заговорил он, – и прикапливал денежки. И за пушнину ты ни разу не спросила выручку. Поднакопилось порядочно… Только вот Максим посетовал, что много сожрала ин… – дед никак не мог выговорить слово, – инфлуэнция, чтоб ее, и перевел деньги в валюту. Думается мне, добавил еще и своих. По его словам, года на два-три тебе хватит. Они лежат в топчане, под доской.
– Никуда не поеду, – опять расплакалась я, – останусь здесь и буду ждать Максима.
То ли осуждающе, то ли одобрительно он, засыпая, пробормотал:
– Как знаешь, птаха… Тебя ведь ничем не переломить.
Вскоре дед попал под сильный ливень и простудился. Отвары не помогали, и через несколько дней, с трудом поднимаясь с постели, он обреченно вздохнул:
– Собирайся, доча, пока я еще на ногах, поедем в район, в больницу, и, похоже, уже не вернемся…
– Как же так, деда?
– Вот так, видать, время мое пришло.
– Неправда, тебя вылечат!
– Может быть, – безразлично ответил дед, поглаживая уткнувшуюся в его колени любимицу – Дину. – Лошадку и собак оставим в деревне, у лесника, там должны дать машину.
Собирать особо было нечего. С вечера уложив в сумку разобранный карабин и белье, а в полевой планшет деда документы и деньги, – поутру мы тронулись в путь. Сквозь слезы и поросль молодых деревцев сиротливо виднелся покидаемый нами домишко…
В деревне лесник с сыном сняли деда с седла, и через два часа в сопровождении фельдшера мы подъезжали к больнице. Я сказалась внучкой и, помогая медсестре разместить его в палате, поинтересовалась, не сдает ли кто поблизости жилье. Она позвала санитарку – тетю Зину. Та, попросив немного подождать, отвела в свой дом, рядом с больницей.
Предложенная комнатка меня вполне устраивала. Оставив вещи, я пошла знакомиться с городом, который после двух лет безвылазного леса показался мне бестолковым большим муравейником.
В этот день к деду меня не пустили – сказали, что ему совсем плохо, а утром из регистратуры направили к лечащему врачу. Доктор сочувственно сообщил:
– Дедушка ваш уже никого не узнает, и мы, к сожалению, бессильны…
– Я хочу его видеть, почему к нему не пускают?
– Хорошо, идемте.
Мы прошли в палату: на белой подушке выделялось серое, заострившееся лицо деда Саши. Он открыл глаза и улыбнулся – было видно, что он узнал меня.
– Не плачь, птаха. Позвони Максиму… – сказанное прозвучало отчетливо и ясно.
Врач обернулся к сестре, стоявшей у двери, и приказал срочно что-то принести.
– Может быть, еще вытащим… – с этими словами он выпроводил меня из палаты.
Я сидела в коридоре, наблюдая, как пробежала сестра, и следом за ней в палату быстро прошел второй врач. Через несколько минут они вышли, и доктор подошел ко мне.
– Ничего не получилось, мы старались…
Хозяйка дома согласилась помочь, и в тот же день мы с ней уладили все похоронные дела. Не дозвонившись до Максима, я отправила ему телеграмму с датой похорон и своим адресом.
На кладбище, кроме рабочих, со мной были только тетя Зина и священник, а когда мы сидели за скромным поминальным столом, принесли телеграмму от Максима.
В день его приезда я с утра встречала на автостанции автобусы. К вечеру выяснилось, что сегодня их больше не будет, и уже возле дома, заплаканную, меня встретил Максим, приехавший на такси. Навестив на кладбище деда, мы на этом же такси уехали в Красноярск.
В гостинице он оплатил семь суток двухкомнатного люкса, объясняя:
– Тебе надо успокоиться и вписаться в новые реальности…
* * *
Вписываться в реальности с ним было легко. Я с гордостью отмечала, как его непринужденность и уверенность в себе заставляет персонал шикарных магазинов любезно помогать мне в выборе покупок.
В театре современный спектакль с пошловатым юмором мне не понравился, и мы сбежали, не досмотрев до конца. А через день, очарованная, я вместе с залом подпевала Валерию Меладзе. В антракте Максим купил красивый букет, и после очередного шлягера, поднявшись на сцену, я вручила цветы певцу. Он потянулся поцеловать меня, но я отстранилась. Засмеявшись, Меладзе картинно развел руками и обратился к публике.
– Покажите мне счастливчика, с которым здесь эта сибирская принцесса!
Зал аплодировал.
После концерта в тихом ресторане мы танцевали под печальный французский шансон, и, растворяясь в любви и нежности Максима, в эту ночь я пришла к нему…
Нежная ночь перешла в волшебное утро. Он заказал праздничный завтрак в номер, и в полумраке задернутых штор был так бережно ласков со мной в постели, укрощая свою страсть, что я, ощущая эту страсть в каждом прикосновении, казалось, тихо умирала в блаженстве.
