Когда Петрович в разобранных чувствах возвратился к себе после объяснения с Чибисовым, Костенко все также сидел на кресле в уголке купе. Лишь взгляд его трансформировался из потерянно-несчастного в вопрошающе-серьезный. Что не удивительно, с учетом некоторых подробностей адмиральского монолога на повышенных, которые граф Владивостокский уяснил из спутанных слов ординарца. Теперь их отец-командующий ощущал себя одновременно маргинальным дерьмом и без пяти минут пациентом психушки.
Потрясающе, какие дикие выхлопы может давать у недостаточно закаленной жизненными коллизиями натуры месяцами накапливающееся напряжение! Конечно, проще кивать на характер и сложившиеся обстоятельства. Но, возможно, дело в том, что по воле Зевеса или профессора Перекошина, Петрович в миг вознесся из протирающего штаны на гражданке «офиспланктона», пусть и с задатками неплохого программера, до командира крейсера? А затем, благодаря собственным авантюризму, патриотизму и еще какому-то «изму», помноженным на азарт детско-юношеского мореманства, угодил под адмиральские эполеты. Но… Но не пройдя перед этим главной школы любого стоящего флотоводца — многолетнего опыта подчинения и командования, от мичмана до капраза. Опыта службы, рутинной работы с коллективом людей, разных по положению и способностям, по мотивации, настроениям, по отношению к делу, к товарищам и к тебе.
Именно этот навык длительного, реального командования на палубе, порождает Нельсонов, Ушаковых и Макаровых. Для которых: «В море — дома!» Затянувшееся же конторско-штабное времяпрепровождение регулярно плодит самодуров, типа приснопамятного тезки Петровича, Зиновия Рожественского, встреча с которым в Питере ему еще предстояла. Но не она пугала, а то, что кое-что из манеры общения сего одиозного персонажа с подчиненными он только что с ужасом открыл в себе, любимом. Страшно подумать, что могло бы произойти, случись подобный нервный срыв на мостике в бою.
А момент, когда что-то подобное начинало накатывать в критической ситуации, был! И если бы не холодная, остзейская рассудительность Стеммана, когда разборка «Богатыря» с отрядом адмирала Катаоки близилась к кульминации, кто знает, как бы повернулось тогда дело? Тут вам не анекдотец про психанувшего хирурга, швыряющего свой скальпель и прочие железяки в разверстое чрево пациента с истерическим воплем: «Ничего не получается! Везите к терапевту!..»
Только сейчас, в свете неожиданного шизозакидона на ровном месте, до Петровича дошло, сколько нервов высосали из него война и ответственность за год с небольшим. Как внезапно выяснилось: он вовсе не Железный Дровосек из породы воинов, про которых говорят «кому война, кому мать родна». То, что постоянный стресс давил на психику лишь неполных пятнадцать месяцев, безусловно, его спасение и удача. Но и после такого, относительно короткого периода испытаний на излом, ему предстоит восстанавливаться. Возможно, долго. Возможно, медикаментозно… Тут и подумаешь, что творилось с душами и разумом миллионов обычных людей, кому война была отмеряна годами. Кому в нашей истории довелось пройти через страшные «пятилетки» мировых мясорубок.
Но на счастье Карпышева/Руднева, в момент первого душевного кризиса рядом с ним оказался Василий Балк. Точнее, подполковник Колядин. И заряда добротной командирской прочистки-прокачки мозга во Владике, после первого облома с Камимурой, Петровичу хватило чтобы «исполнить свой долг перед лицом неприятеля», как пишут в наградных немцы. Но пушки смолкли, и… батарейка села. С искренним удивлением он внезапно осознал, что вот сегодня, сейчас, уже ни за какие коврижки он не согласится встать на мостик супердредноута, чтобы повести российский флот в горнило битвы, типа мега-Ютланда. Что ему тупо осточертело кем-то, зачем-то командовать. И хочется свалить от всего этого, куда глаза глядят…
«Что это со мной, Господи? Перегорел? Сломался? „Война — дело молодых, лекарство против морщин“? Или просто нужен отдых, „привал“? Нет, с такими настроениями ты, Петрович, и „слона не продашь“, и с дядей Алешей не побоксируешь. А черкнуть пару строчек „по собственному желанию“, как пару раз ты решал проблемы ТАМ, тут не получится. Или, может быть, юзнуть старый, проверенный способ? Но тогда Руднева своего потревожу, нарвусь на очередной нагоняй от альтер-эго… Эх, плюнуть бы на все… да, вернуться в Иркутск? Ведь Наталья Ивановна там, их гастроль продлится еще неделю. Друг мой, Наташенька… как же я по тебе уже соскучился! Это просто звиздец какой-то! На людей бросаюсь…»
— Всеволод Федорович, Вам плохо?..
— Что?.. Кому? Мне плохо? — осторожный вопрос Костенко резко вывел Петровича из столбняка накатившей рефлексии, — Нет Володечка. Мне хорошо.
