Обнаружил незнакомок Карл Робертович Гёц в тот миг, когда вытянув затекшую ногу в добротном английском ботинке, ощутил, что он, ботинок, внезапно ткнулся и запутался в чем-то мягком. И тотчас где-то рядом послышалось удивленно-испуганное «Ой!» Этим мягким оказался подол платья младшей из сестер. А репликой «Ой!» обозначила свое присутствие старшая. Молодой человек смущенно вскочил, начал сбивчиво извиняться, даже попытался стряхнуть с оборки Лизиного платья песчинки, но при этом смотрел во все свои подслеповатые глаза на Оксу. Смотрел ошалело, не замечая больше ничего и никого вокруг, как будто узрел перед собой божество или привидение.
«Какой же он смешной. И милый…» Внезапно что-то теплое шевельнулось в ее душе…
— Сударь, все-таки, Вам приличествует просить прощения за Вашу неловкость не у меня, а у моей сестры. Мне вы пока еще ничего дурного не сделали… Или, все-таки, намеревались? — и сама не зная зачем, рассмеялась тем самым смехом, который в два счета сводит мужчин с ума. Если им правильно и к месту пользоваться.
«Готов… Ну? И зачем ты это сделала, дрянь этакая?.. А! Пусть будет…»
Его отец, барон Роберт Петрович, был единственным отпрыском в семействе сына известного историка, литератора, а по роду службы — талантливого госадминистратора, носившего старинную, рыцарскую фамилию Гёц. Фон Гёц. С корнями из бывших владений Ордена Меченосцев в Эстляндии. Водя дружбу с всесильным графом Канкрином, на излете карьеры в минфине Петр Петрович фон Гёц дослужился до важного и уважаемого поста управляющего в комиссии по погашению государственных долгов.
Но в отличие от вхожего в Высший Свет деда, Роберт Петрович — отец Карла — тяготился столичных реалий, и большую часть жизни провел в Дерпте. Там он преподавал в местном университете естественные науки, получив должность приват-доцента, а также отметился рядом печатных трудов по истории Риги в эпоху крестоносцев и Ливонской войны. И вся его жизнь так и катилась бы спокойно и ровно, по педантично-остзейским «рельсам», если бы не излишне активный сынуля.
В юном Карле вдруг проснулся мятежный дух покорителя столиц, доставшийся ему, скорее всего, от покойной матери — бессарабской дворянки во втором поколении. Отец нехотя уступил, и в 1899-м талантливый молодой человек поступил в Императорский Московский университет на юрфак, где тотчас же окунулся, как в изучение проблем политэкономии и статистики, так и в постижение основ марксизма. А также в адреналин тайной кружковщины. Последнее — благодаря знакомству с одной не по годам активной курсисткой. Кстати, тоже дворянских кровей… Что делать! Запретные плоды всегда сладко манят юные неокрепшие души и сердца.
А дальше… Дальше почти по классике. Сходки, прокламации, митинги. Красные флаги, лозунги… «Свобода, равенство, братство!..» Арест… Новый жестокий удар: отказ от него отца. И перспективка: суд. В солдаты. В самом лучшем случае… Одиночка. Параша. Страх… И… знакомство с Сергеем Васильевичем Зубатовым. Чай с лимоном и монпансье вечером, у камина… Тот список… И вот он — «сотрудник». Это для Отделения. Или «провокатор». Это для его «товарищей».
Впрочем, товарищей бывших. Ибо живая логика матерого государственника в устах шефа московской охранки оказалась убедительнее печатных теорий сокрушителей основ, на практике способных привести к огромным жертвам и деградации державы до уровня чьего-то сырьевого придатка, как последствию ужаса братоубийственной гражданской войны. Или к воцарению случайного «русского Бонапарта», без долгих раздумий готового пролить реки крови не только внутри, но и вовне имперских границ, во имя своей непомерной гордыни, комплексов и амбиций.
Но самое главное: Зубатов прекрасно понимал, что без капитальной модернизации всего государственного здания, а не только наведения марафета на фасад, у России нет будущего. Вопрос лишь в методологии. Революции снизу он убежденно противопоставлял эволюцию и реформы сверху. Причем, он полагал, что при этом роль полиции, жандармерии и вообще секретных охранительных служб, становится ролью наиважнейшего локомотива всего процесса, а не только банальным средством пресечения агитации и террора «инакомыслящих» и «не согласных».
После были три года двойной жизни. Были трое «новообращенных», спасенных от каторги. И семеро в Сибирь уехавших. Включая проклявшую его бывшую пассию. И был надлом… Мысли о суициде… Грустная улыбка и спокойное понимание Зубатова. Выходное пособие, весьма солидное. И обещание непременно помочь в том случае, если «в свободной жизни» у бывшего сотрудника вдруг возникнут проблемы. После был его отъезд в Киев, а Зубатова в Санкт-Петербург.
А затем внезапное известие о катастрофе Сергея Васильевича на новом поприще. И через год, как гром среди ясного неба: война с японцами… Новая пассия его отца… Сердце. Болезнь… Неожиданная, последняя помощь от родителя: шанс поступления в Киевский универ! Два месяца бессонных ночей и бешеной зубрежки. Три вполне успешно сданных экзамена. Подготовка к четвертому, и если все выгорит, — сразу на третий семестр…
