Что может быть проще, чем умереть? И, напротив, какого великого труда стоит нам жить! Но так ли спасительно забвение, к коему мы стремимся в минуты слабости, беспросветного уныния? Смерть – интрига интриг! Престарелый архивариус Лойд Шиперо мало думал о смерти, как и о пущенной по ветру жизни. Потому и вестника не признал, к кончине своей приставленного. И скорбная весть – не худшее из того, с чем пожаловал призрачный «курьер». И без того немощному старику поручено было совсем уж непосильное бремя: служить губительному пророчеству да к порогу божьему с поклоном идти. А преуспеть в этом непросто: людской дух богам – что скверна. Посему не избежать Лойду чистилища, где жертвой падет земное его прошлое. А ведь чем полнится человеческая жизнь? Светлыми воспоминаниями, нажитыми смыслами, грехами и подвигами… Вычти все это, и что от останется от человека? Нам предстоит проделать путь из пресловутого реализма к мнимому идеализму, из XIX века – в безвременье, от уединения к единству.
Посвящается моему читателю.
Живому или умершему.
Мама, я помню.
Краткость, говорят, сестра таланта. Но мать его – души исповедь.
Когда настанет время для вопроса, – а время терпеливо, – отчего в истории этой столь многое любви отведено, я, прежде чем ответить, дам и себе труда спросить тебя, читатель. Сколь автор сам бывает прозорлив, даруя публике финал, далекий от данностей жизни? Сколь глух он сердцем, умалчивая важное взамен незначащему? Не безумен ли он, доверяя собственные части души белому листу, а затем окропляя его же их же кровью? Сколь безжалостен он к собственным надеждам, служа искушенным зрелищами зрителям? Сколь много черкает он откровений, прокладывающих из глубин его памяти чернильные пути? Сколь часто перо его дрогнет в умелой руке, намерившись писать повинную?
Читатель, почти же гостеприимством заблудшее в потемках авторское сердце, что живо отблесками света глаз твоих! И тогда, мой читатель, мой безмолвный попутчик, я отвечу тебе: «Любви во всякой истории вровень пустотам, зияющим в сердцах наших. И коли не объять ту историю умом, прими же исповедь эту ты сердцем своим. Прими же обращенную тебе молитву, как божество принимает бескровную жертву. Как тьма принимает пламя свечи».
Среда клонилась к закату. Жители провинциального городка Наутгем оставляли свои будничные заботы и неторопливо разбредались по домам. Дамы собирали на стол, дожидаясь супругов к вечерней трапезе, дети нежились в лучах заходящего солнца, скотина изничтожала дневные запасы корма. И внешне мизансцена выглядела буднично, за исключением одного реквизита, выбивающегося из шаблонного порядка вещей, – мистера Лойда Шиперо, что есть духу молотившего багром по облицовке декоративного камина в его приемной при городском архиве. Можно было подумать, что мистер Шиперо потерял контроль над рассудком. И все, даже жители, прежде глубоко убежденные в добром нраве соседа-интеллигента, так бы непременно и решили, завидев неистовый штурм безоружного очага, если бы не предшествующее ему событие. А то было сродни злой шутке больного ума, не иначе.
Дело в том, что за считаные минуты до того, как мистер Шиперо принялся громить старинную родовую реликвию, из дымохода ее раздалось требование. Голос, что его предъявлял, был низким и зловещим, точно принадлежал нежити, а смысл затребованного им и вовсе не поддавался расшифровке – даже для такого живого ума, каковой имелся у хранителя исторических документов Лойда Шиперо.
Поначалу из камина послышалось глухое шиканье, похожее на то, что издают угли, окропленные водой. Лойд, в эту минуту наводивший порядок на своем рабочем столе, подумал было, что виной тому залетевший в дымоход ветер. И только господин поднялся со своего кресла, чтобы проверить, на месте ли заслонка, как из внутренностей камина прогремело его собственное имя, да так отчетливо, так повелительно, что пожилой архивариус попятился назад и рухнул, оторопевши, обратно. На несколько мгновений в кабинете повисла тишина. Шиперо, нутро которого съежилось до размеров желудя, пытался выстроить несвязные мысли, роившиеся в его мудрой голове, в логичную гипотезу, оправдывающую произошедшее. И только он вознамерился списать это недоразумение на галлюцинацию, наказывающую его за привычку подолгу засиживаться на работе, как жерло камина вновь ожило. На этот раз голос, прежде властный и нетерпеливый, заговорил ровным бесстрастным тоном:
– Лойд Евандер Шиперо, хранитель национального Иррувимского архива, сын Евандера Октавиуса Шиперо, потомок иррувимских кочевников, отвечай мне, какой сегодня день!
Догадаться несложно: он спятил. Верно, такое должно было приключиться с ним куда раньше, ведь уже несколько десятилетий он днями напролет не давал себе роздыху, сокрывшись от людского мира за массивными дверями национального архива. Всем, что он знал, где спасался одновременно от самого себя и назойливых человеческих будней, были архивы и содержащиеся в них пыльные документы: забытые всем белым светом родовые летописи, утратившие ценность манускрипты о былых событиях, истлевшие от времени иероглифические и рунические письмена и даже клинописные таблицы тысячелетней давности – наследие давно исчезнувших цивилизаций.
Нет, Лойд не испугался самого голоса, не переживал он и о собственном умственном здоровье. Сейчас он больше всего мечтал оказаться среди людей – тех, кто обладал плотью и кровью; тех, кто никогда не нарушал его добровольного забвения; тех, от кого он некогда отказался ради соприкосновения с миром мертвых.
«Недурно бы, – подумал Лойд, – поскорее отделаться от этого наваждения». И, покоряясь неведомому, подал голос:
