Еще судили и рядили собратья о картине Сурикова «Меншиков в Березове», даже Крамской растерянно признавался автору, что картина не то восхищает, не то оскорбляет его… безграмотностью:
— Ведь если ваш Меншиков встанет, то он пробьет головой потолок!
А Павел Михайлович, по своему обыкновению, ходил-ходил вокруг полотна, смотрел-смотрел и тихо спросил, не уступит ли ему «картинку» почтеннейший Василий Иванович?
И, довольный, водрузил ее в своей галерее, приходил к ней, долго всматривался, вынимал из сюртука платок, свертывал его «комочком», бережно, трепетно снимал с холста пылинки.
Тихо радовался мнимой несообразности меншиковского роста, испугавшей не только одного Крамского: это же прекрасно! Лучше и не передашь, как тесно богатырской натуре в этой избе и в этом мире вообще.
И так же впоследствии удивил всех, когда приобрел нестеровскую картину «Видение отроку Варфоломею», подвергавшуюся ожесточенным порицаниям присяжных знатоков и многих передвижников.
Приобретение левитановского «Осеннего дня» не возбудило такого шума, но и здесь не обошлось без недоуменных пожиманий плечами. Через несколько лет Репин назвал «аллею Левитана» в числе «вещей второстепенных, которые могли быть и не быть в Вашей коллекции», как выразился он в письме к собирателю.
Но, даже не переоценивая значения «Осеннего дня», трудно не быть благодарным Третьякову, который чутко оценил не только достоинства картины, но и возможности ее автора. С тех пор он, по словам Нестерова, «не выпускал Левитана из своего поля зрения».
Однажды Коровин и Левитан, зайдя к Николаю Чехову, застали в его комнате Антона Павловича в обществе двух незнакомых студентов. Видимо, все трое готовились к экзаменам, но, устав, завели один из тех бесконечных споров, которые ничем разрешиться не могут.
Однокашники азартно нападали на Чехова за его рассказы, тот смешливо отбивался, поддразнивал своих слишком прямолинейных противников.
— Если у вас нет убеждений, то вы не можете быть писателем… — твердил один.
— Я даже не понимаю, как можно не иметь убеждений! — негодовал другой.
— У меня нет убеждений… — очевидно, не в первый раз терпеливо повторил «подсудимый».
— Как же можно написать произведение без идеи? У вас нет идей?
— Нет ни идей, ни убеждений.
— Кому же тогда нужны ваши рассказы? Куда они ведут? Развлечение и только!
— И только! — с радостным смирением подтвердил Антон Павлович, сидя перед своими судьями в той же почтительной позе, как его будущий «злоумышленник» Денис Григорьев перед следователем.
— Но писатель же обязан… — гневно воскликнул первый судья.
— Прудон сказал, — победоносно и поучительно выговаривал Чехову другой, — поэты и художники в человечестве занимают то же место, что певчие в церкви или барабанщики в полку!
Чехов быстро взглянул на него с непроницаемым видом. И вряд ли даже Левитан догадался, как уязвило его друга это уподобление!
Братья Чеховы петь любили, но фанатически религиозный Павел Егорович стремился приохотить их исключительно к «божественному» и за невыученную молитву порой даже сек.
Антон Павлович любил отца, но его воспитательные методы!..
И теперь снова в певчие «прудоновской» церкви?! Слуга покорный!
Но вслух Чехов сказал только:
— Поедемте-ка лучше в Сокольники… Там уже фиалки цветут.
От этой фразы на Коровина и Левитана пахнуло Саврасовым, и они сразу же согласились. Уломали и «оппонентов», сели на конку от Красных ворот и покатили.
Дорóгой спор вспыхнул с новой силой. Только на этот раз завел его Левитан, как будто примеривавший к себе все упреки, только что раздававшиеся по другому адресу.
— Вот у меня тоже так-таки нет никаких ваших… идей, — воинственно заявил он. — Можно мне быть художником или нет?
И с заученной готовностью шарманщикова попугая, вынимающего клиенту «жребий», ему ответили:
— Невозможно! Человек не может быть без идей…
— Но вы же крокодил! — сердито сказал Левитан. — Как же мне теперь быть?.. Бросить?
— Бросить.
Художник не был столь сдержан, как Чехов, и тот предусмотрительно бросился разнимать спорящих.
— Как же он бросит живопись? — сказал он со смехом. — Нет! Исаак хитрый, не бросит. Он медаль в Училище получил? Получил… Теперь Станислава ждет.
Но спор все-таки продолжался.
— Какая же идея, если я хочу написать сосны на солнце, весну?!
— Позвольте, сосны — продукт, понимаете? Дрова — народное достояние.
— А мне противно, когда рубят дерево… Они такие же живые, как и мы, на них птицы поют. Они — птицы — лучше нас. И не могу же я думать, когда пишу лес, что это — только дрова!
— А почему это птицы лучше нас? — вдруг взъярился один из студентов. — Позвольте!
— Это и я обижен, — комически воскликнул Чехов. — Изволь доказать, почему.
Костя Коровин беззаботно наслаждался этой схваткой и чуть свысока, по добродушно жалел противников Левитана за то, что у них не было простоты и способности отдаться счастью вот этой, напоенной солнцем, еще трепещущей в руках и уже вырывающейся из них, вот-вот готовой кануть в прошлое минуты.
Вот и кукушка в Сокольниках не то ведет счет этим уходящим мгновениям, не то пророчит, сколько еще впереди.
