Хорошо, хоть сейчас в коридорах больные не лежат. Сейчас? Сегодня. Впереди пустой длинный коридор отделения и ни одной кровати. И все двери палат закрыты. Что это, обход? Проход по отделению. Осторожно, осторожненько дверь приоткрыл и быстренько и тихонько прихлопнул. Как же помочь этой девочке? Три дня наблюдал ее после аварии — все крутил, щупал анализы делал… А надо бы разрезать да посмотреть… Несчастье… А там кишка разорванная оказалась. Поздно. Уже не спасешь. Опять взглянул с опаскою в палату. Жива? Или уже умерла? Наблюдал… Сатана здесь правит бал. Больно ей. Невыносимо. Больно еще? Боком выходят такие наблюдения. Сколько их наберется за жизнь? Как же зовут? Маслова… Девочка… Чья-то дочь…
А в этой палате. Кровотечение из язвы. Вроде бы, прекратилось — можно ждать. Вот и дождался — как хлынуло… Тоже лучше закрыть дверь. Уже никто не поможет. Чернов Коля. Всех разве упомнишь. Да вот они все. Длинный коридор. С кого же начинать? Кому помогать? Длинный коридор. В конце коридора окно зарешеченное. Почему решетка? И свет оттуда белый. Белый свет.
Черная дыра — оттуда никакой информации по всем их научным законам.
И в эту палату не пойду. Тим его зовут, Тимур. Когда увидел камень и пролежень, надо, наверное, поставить бы дренаж да уносить ноги быстрей. Нет. Жажда подвига ведь не автора губит. Страдает ведь тот, кто решения не принимает. За него решать, а ему умирать. Ох, как ему сейчас больно. А что я сейчас могу сделать? Уже ничего. Больно ему… Нам. Мне! Невыносимо. Не вынесу. А коридор… Когда еще доползу до конца, до света белого… И никто не поможет… Один. А где Гаврик! Лена, Карина…
— …Наконец-то! Кто-то! Кто ты? Больно! Помоги!.. Устал… Очень устал.
— Устал? Помереть, небось, хочешь?
— Лучше… Легче, чем столько времени… Будет уже.
Сколько можно!? Помоги же…
— Сколько? Еще не скоро. Одно уйдет — другое останется. Впереди другие страдания.
— Да что же вы!? Почему не уберете боль!?
— Боль? Она вечная. Ее не снимешь… Хочешь жить?
— Нет, нет! Больно!
— Жизнь вечна. Вечный бег. Вечные страдания. Осуждены на вечную жизнь.
— Кто? И Гаврик?
— Все — мы.
— Не понял. Кто ты?
— Я кто? Агасфер. Все мы.
— Не хочу! Не надо!..
— Так повелось. Так пало на нас.
Тело… То, что было когда-то Борисом Исааковичем, увезли. Ошеломленные соучастники жизни юбиляра медленно и постепенно покидали конференц-зал. Кто стоял в дверях. Кто на лестнице задержался. В зале еще сидели… Внизу в раздевалке…
— Святой человек. Позавидовать можно.
— Да! Потрясающе! В одно мгновенье, посреди славословий…
— Не каждому такое уготовано — ни тебе мучений, ни горьких раздумий… Да — мгновенье — и полное ничего.
— Он заслужил такую великую смерть. Слова худого про него никто не скажет. Что там юбилей! Да и на производственном совещании про него слова худого не вспомнили бы. Даже юдофобы.
— Это да. Не вспомнили бы… Никто б и не подумал, в голову худое б не пришло. Умер, как святой. Жизнелюб был. Ах, какой жизнелюб!
— Вся жизнь рядом прошла — ничто в упрек не поставлю, ничего дурного не припомню. Всех любил.
— Честен был, как никто. В наши-то гнусные времена!.. Женщин любил и по человечески, а не как-нибудь.
— И в, так сказать, общественной, и в лечении людей. Лечил, так сказать, как машина, как человек, так сказать, с большой буквы. Врач от Бога. Уж если как сказал, — так оно и есть. Потому и заслужил такую смерть.
— Господи! Как же жить надо, чтоб ни единого стона, ни единого звука жалобы — ни боли, ни страха. Ни одной лишней пакостной мысли… Раз! — и все. Впрочем, знать нам не дано… Что там в душе у жизнелюба, что мелькало в голове? Не дано нам…
— Да, да. И тем не менее… На Ученом совете завтра будешь?
— Не до конца. У сына день рождения.
— Приди, приди. Проголосуешь и пойдешь. С моей кафедры диссертация.
— Я сразу опущу бюллетени за обе диссертации и смоюсь…
— Ну и хорошо. До завтра.
Народ медленно расходился по своим делам.
Легкая была смерть. Всем вокруг было легче, чем если бы он…
А может быть, все было и не так…
Ну, вот и КОНЕЦ исаакским сагам.
