Исчёрканная полностью

Скрип и металлический звон входной двери. Запах затхлого и осеннего в прихожей – что-то вроде земли, грибов и подгнивших яблок. Слабый свет из маминой комнаты, витражное стекло, бычки в пепельнице на комоде под зеркалом. Стук бело-жёлтых бусин, шаги, тёмный коридор и шкаф, похожий на гроб.

Дома было хуже. Мать почти не разговаривала, много пила. Отчим её бил. Попытался избить и Маргариту – за прошлое. Когда он подошёл в первый вечер, толкнув перед собой волну перегара, Маргарита оскалилась. Выцедила:

– Не подходи.

– Ты у меня деньги спёрла, сучка.

Надо же. До колонии он держался как-то, сучкой её не обзывал. И мать не обзывал. Что тут у них случилось за эти годы?

Маргарита ответила – хотела, чтобы звучало холодно и спокойно, но голос всё равно дрогнул:

– Я не трогала.

– Спёрла, – протянул отчим. – Спё-орла.

– Я не трогала твоих денег!

Отчим занёс руку, и Маргарита среагировала быстрее, чем успела остановиться. Излюбленный Ленин приём: прыгнула вперёд и вцепилась в чужую ладонь зубами. Отчим стряхнул худую костлявую Маргариту, как тряпку; она отлетела к стене, ударилась о стол и сложилась пополам.

Закричала мать, а отчим стоял, покачиваясь, ошарашенный. Маргарита вскочила. Вдохнуть получилось не сразу, но всё-таки получилось. Она вцепилась в стол и замерла, боясь дёрнуться: злоба шевелилась внутри, раскаляясь. Нельзя было выпускать её. Нельзя было, чтобы снова случилось, как с Галей.

Ей не было жаль отчима. За себя было страшно.

– Ты должна тише воды, ниже травы быть, – говорила Мигрень. – А не скандалы дома устраивать. Маргарита, про УДО не забывай!

Потом было уже бесполезно говорить, что она, наоборот, сдержалась. Что это всё отчим. Было бесполезно пытаться вырваться. Вырваться Маргарита могла только в одно место – обратно. У УДО было три условия: жить дома; раз в неделю отмечаться у инспектора ПДН5; сидеть тише воды, ниже травы.

Зато не было конвоя.

***

Сладковатый прохладный запах лилий. Тяжёлый, холодный – роз. Резиновый влажный звук, с которым открывается холодильник. Сломанные хризантемы. Земля в цветочных горшках. Запотевшие стёкла, контейнеры и ножи.

В цветочном было лучше, чем дома или в школе. Маргарита сметала щёткой обрезанные стебли, листья, плёнку. Мыла полы. Вытирала пыль со столов и зеркал, мыла стёкла холодильника и окна. Раз в неделю драила с раствором флористический стол и микроволновку в комнатке за салоном. Отмывала «Кристафлором» контейнеры, ножи, секаторы и очиститель стеблей.

Магазин назывался «Цветочный дворик»; Маргарита называла себя «цветочный дворник». Иногда её посылали ломать ветки лиственницы в сквере за магазином, чтобы добавлять их в букеты.

По дороге домой Маргарита стояла на светофоре, рассматривая небо. Курила.

Полосы заката. Птицы. Сетка веток. Пиликанье светофоров, чей-то смех. Грязный кофейный запах, въевшийся в волосы. Жирная чёрная весенняя земля на ботинках. Окна квартиры. Тоска, прохладная, как запах в цветочном. Пустота, гулкая, крепкая, как эхо в спортивном зале и стук мяча. Налёт и страх, как першение в горле, как накипь на чайник. Пачка «Дивы Никотина» в кармане.

На алгебре Маргарита вырвала из учебника схему с гиперболой на координатной плоскости. Закруглила верхнюю ветвь гиперболы так, что получилась петля. Дорисовала пряжку и веточку лиственницы.

В тот день она не съела в столовой коржик, который полагался ей на второй завтрак как бесплатнику. Завернула его в салфетку; отдала кому-то из младшеклассников в обмен на двадцать рублей.

Зашла в зассанную будку автомата недалеко от почты. Набрала Ижку, которая научила её набивать партаки, а вышла месяца за три до Маргариты, ещё когда Лена была жива.

– Привет. Сможешь набить ошейник?

Ижка согласилась. Вечером, закончив мыть пол во «Дворике», Маргарита, не заходя домой, пошла к ней. И не было конвоя.

Глава 5. Бабочка

Маргарита проснулась от того, что затекла шея. Противная и тяжёлая головная боль, слюна из приоткрытого рта. Маргарита осторожно потрогала языком губу: кровь запеклась, но всё ещё больно.

За окном серело. Сумерки? Утро? Сколько прошло времени?