Апостол покачал головой и улыбнулся – в первый раз за время разговора: “Ты задал мне задачу… что ж, я рад, что ты озаботился этим вопросом, в самом деле, как может в сознании человека ужиться образ Бога любви с образом Бога-карателя, осуждающего созданных Им людей на вечные муки? Преподобный Исаак Сирин ответил следующим образом: нет человека, лишенного любви Божьей, и нет места, непричастного этой любви; однако каждый, кто сделал выбор в пользу зла, сам добровольно лишает себя Божьего милосердия. Уразумел? Я никогда не видел Иисуса Христа во дни Его земной жизни, я видел Его внутренним оком: не я живу, но живет во мне Христос, Его раны я ношу в себе, так вот, любовь и милосердие – родные сестры, если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий; если имею дар пророчества и знаю все тайны и имею всякое познание и всю веру, так, что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто; и если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, – нет мне в том никакой пользы… Любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине… Покайся, и Бог услышит твою молитву, и, быть может, растождествит тебя и твои поступки”.
– “Но это же ничему не поможет…”. – “А ты покайся, не ожидая никаких благ и никакой благодарности; ты каешься не перед зеркалом, вглядываясь в себя, ты каешься перед Христом, а если Христа нет, то ты, взглянув на себя в зеркале, окаменеешь от ужаса, будто увидишь Медузу Горгону… Знаешь молитву? Не знаешь… А еще верующим себя считал, крестик алюминиевый носил… Эх, ты… Повторяй за мной: “Отец, во имя Иисуса Христа прошу тебя: прости мне мои грехи, я раскаиваюсь в своих грехах, я раскаиваюсь, что воровал, ненавидел, прелюбодействовал, завидовал, я раскаиваюсь, что обижал слабых, я раскаиваюсь, что делал зло…, я понял, что до сих пор жил неправильно…”
“Скажи, апостол, может ли оправданный на Частном суде быть осужденным на Страшном?” – спросил ВВ, закончив повторять слова молитвы. – “Нет”. – “А может ли осужденный на Частном суде быть оправдан на Страшном?” – “Да, это как апелляционная инстанция – у людей есть шанс быть спасенными там, где они не могут быть оправданы… Собирайся на Страшный суд”, – с этими словами апостол Павел дал знак ангелам и они растворились в пространстве…
Яков Петрович закрыл книгу, прошелся по беседке, в прогалах между деревьями видны были кусок пляжа и море, снова сел, закинул руки за голову, лихорадка покинула тело, дрожь унялась. Если предположить, что ВВ нет в живых.., даже трудно такое вымолвить, но допустим, и он на самом деле в эти дни попал на Частный суд.., хрень конечно, кто верит в загробный мир?, но допустим.., то какие же апостол Павел мог предъявить ему обвинения? Со старыми понятно, а новые.., новых тоже достаточно – Яков Петрович неожиданно представил, что последующее произносит не он, а дочь: итак, Литвиненко, захват Крыма, Новороссия, Немцов, Савченко, Сенцов и еще многое последующее, включая приговор трибунала по поводу сбитого малайзийского “Боинга”, бомбардировки гражданского населения в Сирии, что апостол не захочет обсуждать ради экономии времени – и так достаточно для приговора – не Гаагского, а высшего суда. Вот и я фантазировать начал, укорил себя.
Всю неделю Яков Петрович ощущал внутри себя новые незримые процессы сродни мутациям, они проявлялись то ожиданием непременной беды, перераставшим в утробный ужас, комом давившим грудь, то внезапным бесшабашным, пофигительским всплеском эмоций – а наплевать, будь что будет. Похоже было на нервный срыв, успокоительная валерьянка не помогала, а использовать более сильные средства он не хотел – для этого следовало бы обнародовать его теперешнее состояние. Засыпая, как и положено жаворонку, не позже десяти, измученный, изнуренный внутренней борьбой, Яков Петрович просыпался, вернее, очухивался к трем часам, а дальше – хоть глаз коли; ему казалось, за ним постоянно наблюдают, он вздрагивал от малейшего шороха, под самое утро бесполезная дремота перерастала в забытье, как после тяжелого похмелья, и раза три примстилось, будто в спальню на цыпочках прокрадывается хозяин; Якова Петровича била судорога, он вскакивал и зажигал большой свет…
День сегодняшний при всей его невнятности, неясности, неопределенности существовал в тесной связи с уже свершившимся, обретшим законченные формы, одно вытекало из другого, причудливо сопрягалось, переплеталось – и не случайно бывший Двойник неустанно перебирал, как четки, минувшие события, словно искал в них ответ, почему все так переворошилось. И – спадала с глаз пелена, сами собой отворялись запоры, отщелкивались язычки замков, исчезали прежние запреты и табу, он переходил в совершенно особое состояние, будто кто-то извнутри повелел напоследок подышать чистым, пьянящим воздухом неведомой ему ранее свободы, более не страшась и не таясь.
