Был один парень, в которого она какое-то время была влюблена. Алекс Карюс, сын доктора Карюса, с авеню де Рюмин. Боб был у него только один раз, и на него произвела сильное впечатление бывшая мастерская художника, из которой его друг сделал себе комнату.
Он позвонил ему, удача-тот оказался на месте.
Правда, Алекса видели на улицах города главным образом вечером и поздно ночью.
– Это Боб.
– Боб Пуэнте?
– Да.
– Что с тобой сталось и чему я обязан твоим звонком? Уже целых три года, как мы не виделись.
Ему было девятнадцать, как и большинству друзей
Одиль. Какое-то время в коллеже Бертюзи было в ходу выражение «Банда Одиль». Он тоже бросил учебу. Играл на нескольких музыкальных инструментах и вместе с другими молодыми ребятами сколотил небольшую группу.
– Ас моей сестрой? С ней ты часто виделся?
– Один раз, это было вечером в пивной «Медведь», мы там ели раклет, я и несколько моих дружков. Она тоже там сидела и ела, одна, за другим столиком. Я пошел и пригласил ее за наш столик, но она не захотела.
– Какая она была?
– Довольно неприятная. Я спросил у нее, по-прежнему ли она играет на гитаре, так как она могла бы присоединиться к нам. Не скажу, чтобы мы были великолепной группой, но нам несколько раз выпадал случай играть на публике, и одна солидная женевская фирма пообещала записать с нами пластинку. Она ответила, что уже больше года не притрагивалась к гитаре.
– Это все?
– Меня ждали приятели. Мне не о чем было с ней говорить.
«Чао!»
«Чао!»
Она ушла чуть позже, одна, в ее походке чувствовалась какая-то усталость...
– Спасибо, старина.
– Почему ты задаешь мне эти вопросы?
– Потому что она уехала в Париж, никого не предупредив.
– У нее уже давно была в голове эта идея. Когда мы говорили о будущем, речь неизменно заходила о Париже. Она не понимала, как можно жить в Лозанне, и на тех, кто намеревался здесь остаться, смотрела с некоторой долей презрения.
– Спасибо. Извини, что побеспокоил.
– Через четверть часа я жду приятелей для репетиции.
– Твой отец не жалуется на шум, который вы устраиваете?
– Я в другом конце квартиры.
Он положил трубку и огляделся вокруг. Это была самая темная комната в доме, и Одиль была недалека от истины, говоря, что тут невесело.
Их дед Урбен Пуэнте был в течение тридцати пяти лет профессором права. Дом, который теперь занимала их семья, принадлежал ему. Отец с матерью обосновались здесь по настоятельным просьбам профессора, когда тот овдовел.
У него были красивые волосы, аккуратно подстриженная борода, поначалу светло-серая, затем белая и блестящая. То, что сегодня служило большой гостиной, когдато было его кабинетом и библиотекой. И здесь тоже часть стен покрывали деревянные панно, а то, что оставалось, было оклеено тиснеными обоями, имитировавшими кордовскую кожу.
В книжных шкафах, поднимавшихся от пола до потолка, хранились тысячи книг и переплетенных журналов, и никому никогда не пришло в голову прикоснуться к ним.
Урбен Пуэнте, бывший в этих местах уважаемой фигурой, умер десять лет назад, а отец Боба, вместо того чтобы занять его место в кабинете, продолжал работать в своей мансарде, считая ее для себя более подходящей.
Дверь отворилась. Вошла Матильда и раздвинула столик для бриджа, затем направилась к одному из шкафов взять карты и жетоны.
– Боб, что ты здесь делаешь?
– Я звонил.
– Ты что-нибудь узнал?
– Ничего интересного. Только то, что она уже давно подумывала об этом отъезде.
– Ты едешь в Париж?
– Пойду наверх, поговорю об этом с отцом.
– Где ты собираешься ее искать среди миллионов людей?
– У нее там есть по меньшей мере один друг или, вернее, это некто из моих друзей, за которым она ухаживала. У нее еще есть подруга Эмильенна, адрес которой мне известен. Наконец, ведь существует же полиция...
– И ты бы, не колеблясь, сообщил о ней в полицию?
– Да. Тебе я могу это сказать: я боюсь за нее.
– Я тоже. Бедная лапочка! Ты ведь знаешь, это не ее вина.
– Очень хорошо это понимаю и чувствовал бы себя спокойнее, если бы удалось ее отыскать.
Несколько мгновений спустя Боб постучал в дверь мансарды.
– Входи! – услышал он.
Должно быть, отец узнал его шаги на лестнице. Он тоже носил бороду, но рыжую, небрежно подстриженную. У него были кустистые брови, а из ушей торчали пучки волос.
Он сидел за огромным столом – обычным, а не письменным, – который всегда был завален книгами, журналами, тетрадями с записями.
Можно ли было говорить о том, что его профессиональная жизнь не состоялась? Когда он сдал экзамены на кандидатскую степень по истории, он, вероятно, подумывал, с одной стороны, о профессорстве, с другой стороны, об исследовательской деятельности.
Познал ли он разочарование или же решил избрать самый простой путь?
Он писал толстые труды, которые вырывали друг у друга парижские издатели, так как все его сочинения распродавались внушительными тиражами. Он писал в среднем по одной книге в год, тщательно отбирая тему, чтобы заинтересовать широкую публику.
