– А выдержит?
– Вот! – выпалил Шестигранник. – Точно! Золотые слова!.. Жму руку, Борисыч!
Он кинулся к старому токарю и сунул ему в тряпку ладонь.
– Ну так, вот так! Ага! – встряхнулся разболтанный весь, шмыгающий носом Ага.
– Какие слова? – спросил Кирюков.
– Золотые, – подсказал Шкловский.
– Яков Борисович сомневается в крепости платформы, – это трое неизвестных Гостеву, но известных руководству пояснили; все трое тёмные, промасленные, кепчатые.
Гостев подошёл поближе и тихо спросил у женщин, кивнув в сторону вызывающей сомнения конструкции:
– Что это?
– Символика, – ответила Лида.
– Нет, – поправила её Вероника Алексеевна, – атрибутика.
– А-а, – протянул Гостев и вытянул из нетасованной колоды, которая называется памятью, единицу красной масти. Карта была обязательная, мелькавшая прежде в чужих руках. Многое ему становилось понятным. Но что на эту карту ставили? Он снова взглянул на Шкловского, а тот на него словно с некоторым недопониманием происходящего глянул: каково мол вам всё это? – единственного здравомыслящего здесь человека почему-то признавал в Гостеве. Почему его? Потом глаза отвёл в сторону, а там, в стороне той, не только глаза прятались, там какой-то умысел был, причина его присутствия во дворе в роли терпеливого переводчика и… заинтересованного наблюдателя. Или это мне кажется? – подумал Гостев.
– Не выдержит? – спросил Кирюков.
– Владимир Алексеевич интересуется, когда можно будет украсить машину, – перевёл Шкловский.
– Не, толку не будет, – сказал Шестигранник.
– Так подложили же под него… – встрял простодушный Витюшка.
– Свинью.
– Какую свинью?
– Хрюшку, Витюшка, хрюшку.
– Да ладно! Укрепить можно. Там же петли монтажные есть.
– Ох и поедут эти петли, запоют тебе «хрю-хрю»… Не… не то.
Трое неизвестных Гостеву, но известных руководству сказали Кирюкову:
– Потянет.
– Как?
– Всё будет нормально, – скользнул ему в ухо близкий Шкловский.
– Не, – повторил Шестигранник.
– Мы вам больше не нужны, Владимир Алексеевич? – спросили женщины и благоразумно удалились.
– Значить, не выдержит?
– Тут уголки можно приварить.
– Не. Какие утолки, голова твоя садовая?
– Точно. Сварка нужна.
Один кепчатый, из неизвестных Гостеву, но известных руководству, спросил:
– Что вы так всколготились?
– А иначе завалится всё, – сказал Витюшка, косясь на нежную голубизну нового ЗиЛа.
– Значить, неизвестно?
– Владимир Алексеевич спрашивает, что думает по этому поводу Яков Борисович?
Старого токаря не было.
– А этот… – поморщился Кирюков. – Где?
– Да, этот самый? – Шкловский, оглядываясь, защёлкал в воздухе пальцами.
– Куда Ага подевался? – спросили трое кепчатых.
А вот и он – «туточки я» – выскочил готовым из тёмной мастерской, как чертёнок из табакерки выпрыгнул: лицо красное, глаза виноватые; белыми рукавицами взмахнул.
– Ну так… Бу сде… Ага.
– Он говорит, что к 1 Мая успеют.
– Двёрку-то прикрой.
– Яков Борисович, станок почистить бы надо, а? А то как-то неловко – машина у меня новая… – Витюшка улыбнулся, взял ведро в руки.
– Давай сполосну.
– Я тебе сполосну, чумазый! Морду свою ветошью протри.
– Ты сам уже на ветошь похож, Борисыч.
– Чего ждём? – спросили трое кепчатых.
– Значить?
– Договорились?
– Здравствуйте!
– Погодь-ка… Не, не то.
– Ну!.. Гы… Как этот… Вот.
– Или платики тут можно приварить.
– Что?!
– Платики.
– К баранке твоей если. Не то.
– Какие такие платики?
– Такие… Вот ведь… Ага. …Ну?
– Уберите его отсюда!
– Ты этого… Вот… Сам давай… Ага!
– Ну всё что ли? – спросили трое кепчатых, нетерпеливых, трое нудных, всем уже надоевших.
– Не, а стоять он где будет? Место ему есть?
– Кто?
– Борисыч-то наш. А, наука?
– Сам ты «наука». Варить надо, – убеждённо сказал Витюшка; он стоял широко расставив ноги, тяжело глядя вниз.
– Ага! Тут не эта… Вот как! – потрясал белыми рукавицами Ага.
– Да уберите вы его отсюда, в конце-то концов!!
– Так значить…
– Вы хотите сказать, что всё напрасно?
– По домам что ли?
– Идите вы знаете куда!..
– Ага! Во-во… Оно самое. Гы!
– Платики, только платики!
– Здравствуйте!!
– Мы же не идиоты?!
– А вы кепки на глаза надвиньте поглубже – в самый раз будете.
– Что?!
– И всё же, что вы предлагаете?
Голубые округлости ЗиЛа, старческая угловатость станка… Ага, вот и рукавицы белые мелькают, неношенные. Узкое пространство двора в производственных потёках, окурках, во! Не, тут Гостеву места мало, чтобы развернуться для смеха. Здесь он будет подсмеиваться, прыгая на одной ноге. Ну? Тесный смех, значить, будет, зажатый. Смешок. Гы!
– Тут надо… – сказал Гостев; ёкнуло в нём одно забористое словечко, один активный глагол, который никогда не иссякает, будучи повторяем каждую секунду миллионами людей. Стыдно ему не было. Шкловский в переводчики не потребовался.
