– Я… Посмотри на меня, – сказала она, натянув рубашку обратно на плечи. – Ты меня смущаешь. Ты не должна видеть меня такой. Не должна видеть мать такой. Тебе следовало предупредить о приходе, я бы оделась.
Выражение ее лица изменилось после операции, шрамы белыми червями змеились по щекам и горлу, когда она говорила.
– Ничего страшного, мам, мне приятно тебя видеть.
– Каждый день приходят новые медсестры, и им на меня плевать. Зайчик? Зайка, ты там? Выходи, зайка.
– Я здесь.
Но стоило мне шагнуть ближе к кровати, как мама сказала:
– Я не тебе.
В дверях появилась женщина, очень древняя старуха в кресле-каталке, ее волосы напоминали клубок стальной шерсти. Зайка приблизилась, перебирая белыми кроссовками по полу и руками по колесам, въехала в комнату и уставилась на меня.
– Это о ней я тебе рассказывала, Зайка. Дочь.
– Меня зовут Шэннон, – представилась я, понимая, что за годы отсутствия меня успели проклясть. – Приятно познакомиться.
Зайка с диким хрипом рассмеялась.
– Зайка – моя подруга, единственная подруга, – сказала мама. – Мы называем это место домом призраков, потому что все мы здесь призраки.
– Это уж точно, – поддакнула Зайка.
Я поставила стул к кровати и взяла мать за руку. Она ничего не весила, одни обтянутые пергаментной кожей кости и вены.
– Что случилось? – спросила я. – Ты больна.
– Мне сказали, что я крепкий орешек, Шэннон. Слишком смелая, чтобы меня сожрала смерть.
Рак кишечника и челюсти, объяснила она. Доктора сломали ей челюсть и удалили пораженную часть. Разрезали горло. Вырезали почти весь кишечник и снабдили ее калоприемником.
– Я питаюсь одними протеиновыми коктейлями, – сказала она. – Кажется, целую вечность. В моем животе уже много времени стоит трубка, вот тут, – и она ткнула чуть выше пупка. – Я отощала.
– Ты всегда была худой.
– Мне трудно жевать, хотя с тех пор… я вообще не могу много есть. А эти медсестры вообще не понимают, что делают.
Она едва притронулась к индейке и пюре на подносе с обедом.
– Девятнадцать лет, – сказала она. – Ты исчезла в 1997-м. Ни разу не вернулась, не попрощалась. Как тебе это, Зайка? Твой мальчик тоже не сахар, я его видела. Вечно пытается прикарманить твои деньги, но он хотя бы тебя навещает. А моя дочь меня бросила.
– Да уж, ничего хорошего, – подтвердила Зайка.
– На мне проводили испытания, – сказала мама. – После того как меня обкорнали, меня навестил один врач-коммерсант, сказал, что у меня термальная стадия, но я идеальный кандидат, и не возьму ли я тысячу долларов за участие в их испытаниях. Я была первой во всей стране. Три укола, и все. В мою кровь запустили крохотных роботов, они нашли рак и убили его. После всех этих лет, всех мучений – и всего три укола. Однажды ты скажешь своим детям, что их бабушка участвовала в первых испытаниях.
Лекарство от рака.
– Это же… чудо, – сказала я. Я слышала, что в далеких вариантах НеБыТи все болезни будут излечимы, но в 2015 году? – Тебя вылечили?
– Как подопытную мышь. Мне повезло, сама я никогда бы не смогла себе такого позволить. Можно мне рассказать тебе свой сон? Сон про тебя. После твоего исчезновения, когда я потеряла надежду, что ты когда-нибудь вернешься, мне приснилось, как я иду по улице, где-то в Европе – старые здания, старые жилые дома. Я услышала треск и увидела, как раскололась стена здания. Я услышала треск дерева, половиц. Горела квартира, из окон выбивалось пламя, его оранжевые языки стремились в небо. Ты была еще ребенком и играла на тротуаре, милая девочка. Я схватила тебя в охапку за мгновение до того, как дом рухнул. Я спасла тебя, Шэннон, но когда посмотрела на свои руки, то ты исчезла.
– Это всего лишь сон, – сказала я.
– Кошмарный сон.
Мы просидели около часа, вместе с Зайкой, большую часть времени молча, втроем тупо уставившись в телевизор – там шел музыкальный конкурс, и судьи вращались на футуристических тронах. Медбрат поменял калоприемник, вызвав у матери приступ стеснительности, эту работу выполнял мужчина, который поднял ее тело как пушинку, словно мусорное ведро, которое нужно опорожнить.
– Ты меня бросила. Прямо как он, – сказала она, зная, куда воткнуть нож.
– Я была на задании, – повторила я ту же ложь.
– На задании, вечно на задании. Ты потеряла ногу, чудовищно постарела, так постарела, как будто мы одного возраста, а теперь ты здесь и за двадцать лет совершенно не изменилась. Это болезнь…
– Я была в море.
– Ни словечка за девятнадцать лет, прямо как от твоего отца.
– Я знаю.
– Ты хоть помнишь отца? Он ушел, когда ты была совсем маленькой, но ты наверняка что-то помнишь.
Ничего, кроме фотографий под разбитым и грязным стеклом, которые для меня были все равно что образы святого.
– Я помню его фотографии на полке, – ответила я. – В основном это.
– Я и хотела, чтобы ты запомнила отца таким. Хотела, чтобы у тебя остались хорошие воспоминания.
– Я помню, как он подбрасывал меня в воздух.
– Я всегда гадала, чувствуешь ли ты запах другой женщины.
– Пожалуйста, не надо…
