— Я там еще кое-что не записал. Я... Я ему руку осматривал и нашел на тыльной стороне ладони укус, а между пальцами были волосы, — он сунул руку в карман и выложил на столешницу длинную серебристую прядь.
Рейке, не переставая жевать, взял их в руку. Излишней брезгливостью сыщик, судя по всему, не страдал.
— Еще одно подтверждение севрасского следа, — кивнул он. — А что с укусом?
— Вот тут, — Эрех показал на своей руке. — Отчетливый и очень глубокий, чуть ли не насквозь. Старый — ему не меньше пары суток. Вы же понимаете, что это значит?
— Понимаю, — Рейке кивнул, помрачнев. — Вот тебе и связь — еще один любитель изнасиловать, э? Если я не ошибаюсь, судья наш был совершенно не женат. Работал много, понимаешь ли. И чей укус? Мужской, женский? Только не говори мне, что ты не замерил, док, ни в жизнь не поверю. С твоей-то дотошностью до анатомии и вскрытий.
— Замерил, — Эрех опустил голову, глядя в стол, машинально отметил длинную занозу на гладкой древесине. И отколотый с краю сучок. — Вы правы.
— И что? — поторопил его Рейке.
Эрех поднял голову, посмотрел сыщику в глаза. Говорить было противно.
— Он маленький. Узкая челюсть, мелкие зубы.
И увидел, как и без того светлые глаза побелели от внезапной догадки.
— Это детский укус, мастер. Жертвами были дети.
Коляска уныло тряслась на камнях, послушно трюхала серая лошадка. Йон держал поводья, сбоку, погрустневший, скукожился док.
Проклятое средство передвижения обошлось аж в пять с половиной лян за ночь. Деньги Рейке, скрипя зубами, пришлось выскрести из своего кармана, поскольку в кармане мелкого осталось только на то, чтобы не протянуть ноги с голоду. А выбора не было. Если уж объединяла обоих покойников, помимо склонности к извращениям, еще и привычка брать наемные коляски у Северных ворот...
Они действительно нанимали их в одной конторе. Не опасайся Йон даже в мыслях поминать Рукокрылую, то сказал бы, что это Судьба постаралась. Владелец вспомнил и привлекательного юношу в университетской форме, и пожилого мужчину в дорогом костюме. Оба стали наведываться к нему примерно полтора месяца назад, раз в два-три дня, коляски брали на ночь и ездили строго в Мимири. Последний раз в те самые ночи, когда каждый из них и сдох.
Туда им, мразям, и дорога. И чтобы переродились с полным искуплением. Безногими, слепоглухонемыми идиотами.
За двадцать лет лет работы среди всевозможных порождений криминального мира Альмеррайда Йон повидал многое. Такое, о чем и вспоминать-то было противно, не то что рассказывать. Но вот любители детей встречались редко, всего лишь трижды. Первый был в самом начале карьеры, когда самому-то Йону едва исполнилось семнадцать и следствие вел не он, а его наставник. В памяти осталось только ощущение омерзения, будто на улитку наступил. Маленький щуплый человечек, эфесский купец, признавался без всякого принуждения, рыдал и пытался оправдать свои действия, покупку пятилетнего мальчика у бродяг, тем, что собирался его любить. Мол, мальчику лучше с ним, чем на улице или под мостом. Наставник дословно записал эти излияния и передал по инстанциям. Развращение детей — преступление храмовое, а не светское, оно попирает основы и карается по закону Матери и Отца, а те не страдают ни недостатком воображения, ни излишками сочувствия.
Во втором случае Йон разбирался лично. Он тогда нечасто первым испрашивал справедливости, полагая, что ее и так ниспошлют, если будет необходимость. Но, оказавшись в подвале, где сотрудники магистрата вынимали из земли восемь полуразложившихся детских тел со следами зверских пыток, не удержался. Не смог удержаться. Оторванная голова украсила алтарь, а глава маленького храма в Алессо признался, что счастлив не принимать решения, потому что такие бездны человеческой аморальности ему не ведомы.