Жил Никон Евсеевич с дочкой Валентиной. Лицом приятна девка, глаза большие. И губы пухлы по-девчоночьи, и щеки румяны без натирок там из свеклы или моркови. А мешковата, неповоротлива, култыхает с боку на бок по-утиному. За мешковатость эту и до сих пор не нашелся парень для Валентины. Бывает она на деревенских «сводах». Оденется богаче всех, в нарядах, что купчиха: при браслетах, кольцах, при серебряных застежках, в платье с двойным «газом» на груди. Сядет и ждет. А бабы деревенские зло шепчутся, за своих дочек беспокоятся, поругивают ее втихомолку: куда приперлась, сидела бы уж дома, не мозолила бы глаза. Слышит все это Валентина, и, когда возвращается домой, нет злее существа на свете, чем его дочка. Цепная собака — милое дело по сравнению с ней. Все швырком, все с руганью, все с визгом, хоть уши затыкай. Уткнется в подушку, вдруг завоет — фабричный гудок, а не девка. Потом затихнет, снова закултыхает по хозяйству. Жить-то надо, не вешаться из-за этого, что парни смотрят сквозь нее, как сквозь стекло. Была бы мать, может, и утешила. Но жена Никона, Анастасия, попала под случайный выстрел в гражданскую войну. На пожне ворошила сено, а проходящий кто-то пальнул из винтовки, положил бабу на сухое сено одной пулей. И за что? Почему? Так и не нашли того человека. Может, взамен мишени для тренировки выбрал он жену Никона Сыромятова?
Сам Никон Евсеевич в это время был в зеленом отряде у Чашинского озера. Собирался под водительством белогвардейского офицера Баранова идти даже на уездный город. Но хватило красному отряду одного пулемета, чтобы все это сборище разбежалось кто куда. Вернулся и Никон Евсеевич темной осенней ночью. Все ждал, что придут за ним и поведут в трибунал. Но обошлось. Соседям стал пояснять, что был он в Рыбинске и что помогал родне дранить крышу. А такое и правда было. Помогал брату Аникею подлатать дыры в крыше над амбаром. Держал Аникей постоялый двор при Талгском подворье с рестораном. Ну вот как-то и помог Никон Евсеевич ему. Теперь пояснял соседям об этом во всеуслышание. Знал кой-кто, где был Никон Евсеевич, но помалкивал: мало ли — власть была ненадежна еще, сегодня Ленин вверху, завтра Колчак придет. Молчали. Теперь вот хитрую «маневру» придумали власти. Чтобы сами жители друг на друга наговаривали. Мол, чистка. Мол, выявить чуждый элемент в обществе новом. И то тут, то там объявляются враги революции. То в одном селе бывший кондуктор с флота, шкурник и мордобоец, то стражник бывший, то жандарм или там урядник с полным набором царских медалей.
И страх поселился в душе Никона Евсеевича. Что и его за «зеленое» движение вытянут из Хомякова. А там докопаются до седьмого года. Выяснят, что служил он тогда в Риге, в малоярославском полку. И еще выяснят, что был он в той роте, что расстреливала однажды ночью восемь арестованных социалистов, принимавших участие в тюремном бунте. И был он в первом ряду, ефрейтор Сыромятов, верный служака, преданный царю и отечеству. Целил в какого-то с бородкой тощей. Падал социалист-революционер, переламываясь пополам, медленно, как лист осенний с дерева, когда нет ветра. Тогда быстро забылось. А вот теперь похожие на социалиста стали встречаться на улице, в уезде, на базаре. Чудится, кажется даже, что не жив ли он остался тогда?
И совсем ночи перестал спать, когда узнал, что допытывался о нем новый землемер Ванюшка Демин. Осведомлялся у начальника Шиндяковской волостной милиции Игната Никифоровича Хоромова. Как-то заехал Хоромов. Пил холодное молоко с погреба и говорил про тот разговор. Кто-то нанес Ванюшке, что был Сыромятов в «зеленом» движении. И что надо милиции по долгу службы проверить этот факт. Недоверчив был Хоромов, хоть и молоко пил у них. Принес свой реестр Никон Евсеевич, развернул перед начальником. А там есть и служба в красном запасном полку в Рыбинске, потом служба при охране артиллерийских складов тоже в Рыбинске. В девятнадцатом весной демобилизовали по болезни Сыромятова.
— Так что же это! — кричал Никон Евсеевич, потрясая реестром: — Меня, красноармейца, в один ряд с жандармом из села Кочерино! В один ряд, значит? А что был у Чашинского озера, так силком. Попробуй не пойди, коль ружье к затылку. Да и выстрела не сделали там, разбежались. Можно и свидетелей найти...
Говорил, а сам смотрел со страхом в толстое каменное лицо начальника волмилиции. Ну, скажет — а вспомни, как пил спирт из магазина, разграбленного в семнадцатом году в Рыбинске, как с Фокой Коромысловым, известным бандитом и контрреволюционером, угнал воз добра на Аникины хутора. Вспомни, как в деревне под Чашинским озером ходил по улице с дубиной и стучал в двери и окна тех домов, в которых жили семьи красноармейцев. Кричал на всю улицу — горлопан Никон Евсеевич по натуре по своей:
— А ну выходи, кто тут есть в красном шлеме!
Но не знал тех фактов начальник волмилиции. Допил молоко, вытер губы, сказал:
— Про Чашинское озеро я слыхивал. Верно, там никаких боев не было, подтверждаю...
