Шло дело не так просто. Сквозь косые взгляды, сквозь угрозы, сквозь тупое непонимание. Запуганные и забитые мужики оглядывались даже сейчас, на десятом году революции, на зажиточных и сильных мужиков деревень — как они посмотрят на это, не пустили бы «петуха» да не пальнули бы из винтовки. Но ломалась стена недоверия и испуга — подписывали приговоры, начинали сходиться на лучших землях, покупали трактора, молотили уже хлеб молотилками. И новой, новой становилась деревня — открывались избы-читальни, приезжали агитотряды с громкоговорителями, звучали в избах детекторные приемники. Не в церковь валила молодежь, не к попу Иерониму в Марфино, а в кино, на представление, на выставки уездные. Не псалтырь лежал на столах, а «Беднота», «Борона», «Правда» и «Известия»... Пелись новые частушки, играли гармоники боевые, веселые и дружные песни. Новой, совсем другой становилась деревня. При объезде деревень, видя все это, втайне стыдился Иван, как он тогда мешок на спину и в дорогу — пусть кто-то другой светлит мозги этих мужиков, которые с топором на дверь, как на медведя в старину.
И шли за него, за Демина, другие люди в деревни — тянули провода, везли газеты, организовывали коммуны, вступали в дикий спор с кулаками, не страшась их обрезов, ехали с агитками по деревням...
День за днем, год за годом — и вот она та и уже не та деревня, и народ иной — с иным говором, с иными думами, с иными мечтами. Все родилось, пока он вбивал костыли на дороге, пока клал шпалы (рябь от них все время в глазах, даже во сне).
Многому научился он от бывшего капитана Максимова и не меньше от Сергея Васильевича Дружинина, инструктора уездного партийного комитета. Был Сергей Васильевич высок ростом, сутул, с худым нервным лицом, на котором темнели пятна — ожоги. В мировую войну молоденьким пареньком был он отправлен в составе экспедиционного корпуса во Францию, воевал и в одном из боев попал под пламя немецкого огнемета. Как военнопленный очутился на острове в Средиземном море, неподалеку от Корсики. Три года прожил с тысячами других военнопленных всех национальностей среди голых камней, за проволокой, под дулами карабинов часовых.
Иван Демин бывал в уездном партийном комитете — белом доме в центре города, в кабинете у Сергея Васильевича, крайнем, с окнами на старую биржу, на Волгу, на пароходы. Он видел его всегда занятым, деловым, поглаживающим привычно совершенно лысую, с седой щетиной лишь на висках, голову. Говорил он ему такие слова однажды, оставшись вдвоем в кабинете после совещания сельских работников:
— Твоя задача, Демин, не только отмерить правильно землю для широкого поля, но и правильно пояснить крестьянам об этом широком поле, о том, что оно принесет крестьянину, какую пользу, какое будущее. Задача не из простых, и двумя-тремя словами ее не решить — надо убедить, доказать. Как и чем — это уже твои способности, твое, если так можно сказать, искусство даже.
Видел его Демин не раз выступающим перед крестьянами на сельских сходах, в комитетах бедноты или же на митингах по поводу, скажем, проведения заемной кампании в пользу развития советского воздушного флота. Говорил кратко, резко, иногда с шуткой, иногда даже по-митинговски, стукнув себя в грудь кулаком. Иван знал — это всегда действует на слушателей:
— Скажите мне — готовы ли вы жить по-новому, на коллективном поле, или же рады вроде барсуков в одиночку в темных норах копошиться, без свету, вытягивая жилы сохами и деревянными боронами?
Ну, кому же хотелось вроде барсука под землей? Понятно, и все же пуга́ло это новое. Кто его знает, что там — а по-старому-то посеяли — и жди. Да, это была задача, и неспроста Сергей Васильевич напомнил молодому землемеру о великой ответственности перед крестьянином:
— Убеждать надо с любовью, горячо, от всей души.
Удивлялся на такие слова Демин. А сам-то, Сергей Васильевич, вы сухой человек и говорите сухо, больше резко и требовательно даже. Есть ли у вас любовь к крестьянину, к земле?
Но вот однажды в одном селе довелось вместе пить молоко у крестьянки. Напились, перекуривать стали перед обратной дорогой. И вот тут, глядя на луга, белеющие ромашкой, на опушки березовых рощ, на синь неба, расчувствовался Дружинин. Вспомнил он тот остров между Корсикой и Сардинией и ветры, которые наносило из Сахары, как из русской печи, протопленной березовыми дровами, и которые называются «сирокко». Вспомнил о том, как в девятнадцатом году приехали на остров братья графы Лопухины и стали агитировать русских военнопленных вступать в добровольческую белую армию. Это для того, чтобы взять винтовку и идти в бой против рабочего и крестьянина.
