Короче, лето превратилось в ад. Ариэль появлялся, как тень отца в «Гамлете». Ужасом веяло на писателя от его слов:
– Не беспокойтесь. Она найдется.
Писателю снились автомашины. Они съезжались к нему, беспомощному, – черные, громадные. Капоты их были угрожающе подняты. Никелированные фары сверкали.
Писатель обратился к Мишкевицеру. Тот сказал:
– Да бросьте. Подумаешь, машина. У него их целый автопарк. Найдется… Вы на чердаке смотрели?
– Нет у меня чердака, – сказал писатель. Он почувствовал, что близок к нервному срыву. Забросил все свои дела. Позвонил в Нью-Йорк литературному агенту Гордону Брукмайеру.
– Помнишь, Горди, ты хотел отдать мне свой автомобиль?
– Бери. Он только даром место занимает.
– Какая марка?
– «Бьюик-ригал», восемьдесят первого года. Что называется, в рабочем состоянии. Для новичка в самый раз.
– Фары никелированные?
– Вроде бы.
– Капот поднимается?
– Как это? Зачем ему подниматься?
– Не поднимается капот?
– Поднимается, когда надо.
– Ну, слава богу…
– Радуйся, мизерабль, – сказал Ариэлю писатель, – ликуй. В четверг тебе пригонят настоящую машину.
– Новую?
– Почти. «Бьюик» восемьдесят первого года.
– Знаю, – сказал Ариэль, – всего шесть цилиндров. К тому же я еще маленький. А когда вырасту, дядя Леня подарит мне новенькую «тойоту»…
Писатель удалился, сгорбившись, жестикулируя и беззвучно шевеля губами.
А потом неожиданно все разъяснилось. Машину утащил хозяйский пес Дунай. Она поблескивала в глубине его невзрачной будки, как сокровище. Когда хозяин вытащил машину, на боках ее обнаружились глубокие следы зубов.
Теперь писатель часто видел Ариэля около собачьей конуры. Мальчик приближался к Дунаю, беседовал с ним. Что-то внушал ему настойчиво и мягко. Дунай виновато скулил и припадал к земле. Задние лапы его судорожно вздрагивали.
– Ничего, – издали шептал Григорий Борисович, – потерпи. Лето все равно уже кончается.
– Ты писатель, – говорит ему Бернович, – вот и опиши, чего я кушаю на сегодняшний день. Причем без комментариев, а только факты. Утром – холодец телячий, лакс, яички, кофе с молоком. На обед – рассольник, голубцы, зефир. На ужин – типа кулебяки, винегрет, сметана, штрудель яблочный… В СССР прочтут и обалдеют. Может, Ленинскую премию дадут за гласность…
Третий год писатель снимает дачу в русской колонии около Монтиселло. Третий год Вениамин Бернович дает ему советы:
– Ты опиши мою Фаину, слышишь? Как говорится, от и до. Причем без комментариев. Вот смотри. В Союзе элементарное комбинэ было проблемой. А здесь? Две шубы я ей купил на сегодняшний день. Четыре кофты с аппликациями. Платьев навалом. Туфель одних – штук двадцать пять… Ты же писатель. Так опиши все это барахло. Вывод, например, такой – спасибо капиталистической Америке… А этих комбинаций у нее здесь целый шкаф.
Бернович делает паузу. Лицо его озаряется предчувствием здорового смеха.
– Ты писатель? Вот и догадайся. Что у женщины под юбкой, а у мужчины в голове?
Григорий Борисович смущенно опускает длинные младенческие ресницы.
– Не знаешь? Комбинация! – восклицает Бернович. – Ответ – комбинация! Понял? У женщины под юбкой… У мужчины в голове… Комбинация…
Его жена Фаина тоже наведывается к писателю:
– Так редко удается поговорить с культурным человеком.
Затем Фаина одергивает сарафан и громким шепотом произносит:
– Я вам главное скажу – киноартисты постарели: Баталов, Евстигнеев, Моргунов. Ведь если разобраться, то уехали мы десять лет назад. А Евстигнееву, я думаю, уже и тогда было за сорок. Годы, в общем, идут, люди стареют. Такое у меня ощущение. Может, я не права?
– Почему же, – реагирует Григорий Борисович, – действительно стареют. А годы, в общем-то, идут…
Лето выдалось теплое и солнечное. Даже комары вели себя не очень агрессивно. Бернович и Фаина заходили к писателю все чаще. Бернович дарил ему только что пойманных, еще холодных маленьких окуней. Фаина неожиданно и решительно мыла ему посуду.
«Демократия, – размышлял он, – не только благо. Это еще и бремя. В Союзе такие люди были частью пейзажа. Я воспринимал их как статистов. Здесь они превратились в равноправных действующих лиц. Впрочем, – спохватывался писатель, – это хорошие, добрые люди. О них можно, в принципе, написать рассказ…»
Бернович говорил:
– Фаинка – дура. Купи мне, говорит, на сегодняшний день «чероки»…
– Что это?
– «Чероки»? «Чероки» – это тачка. Называется – «джип-чероки»… Купи, говорит, «чероки». А я говорю – ты посмотри на свои бюсты. Они же в «джипе» будут трястись, как это самое… Как последний день… Ну этой?.. Как ее… Помпеи…
Фаина говорила, оставаясь с писателем наедине:
– За мной еще до Вени один кинооператор ухаживал. В Дом искусств мы с ним ходили. Помню, весь тет-а-тет собирался: Ульянов, Яковлев, этот… Как его? Ждигарханян…
Бернович и Фаина часто ссорились. В такие дни заходили поодиночке.
Фаина говорила:
– Ему лишь бы поддать и в койку. Я к такому отношению не привыкла.
– Сколько лет вы женаты? – интересовался писатель.
– Двадцать пять. А что?..
Бернович тоже жаловался:
