Дальнейшие события излагаю отрывисто, как бы пунктиром. Мелкое диссидентство. Встречи с перепуганными западными журналистами. Обвинения в притонодержательстве и тунеядстве. (Участковый Баенко говорил мне: «Из твоего дома выбегали полуодетые женщины». Я требовал логики: «Если у меня притон, они должны были, наоборот – вбегать».) Затем – какие-то неясные побои в милиции. (Я бы воспринял их как случайность, не повторись они дважды.) И наконец – Каляевский спецприемник, бывшая тюрьма на Шпалерной.
Подробности описывать не желаю. Коротко скажу – в тюрьме мне не понравилось. Курить запрещено. Читать запрещено. Питание отвратительное. Спишь на голых досках. Но самое жуткое, что я там испытал, – это было даже не хамство, а публичные физиологические отправления. Железная лохань посреди камеры внушала мне неподдельный ужас. Так выяснилось, что я – интеллигент.
Тюремная обслуга вела себя очень агрессивно. Гораздо агрессивнее, чем в лагере. И даже медики отличались странной жестокостью.
Помню, заболел один мой сокамерник. Мы вызвали фельдшера, фельдшер спросил:
– Что у тебя болит?
– Живот и голова.
Фельдшер достал из кармана таблетку. Разломил ее пополам:
– Это тебе от живота. А это от головы.
И прибавил:
– Да смотри не перепутай…
Шесть дней меня продержали в камере. Затем вывели на работу. Мне достался гараж Управления милиции на Конюшенной площади. Нужно было вырыть довольно большую яму. Так называемую мойку для автомашин.
В гараж мы с конвоиром явились пешком. Он представил меня трем работягам, которые загорали на листах фанеры. Он сказал:
– Присматривайте за этим декадентом.
Конвоир ушел. Сказал, что явится за мной к пяти.
Посреди двора лежали тени от церковных куполов. То и дело мои работяги вставали, переносили фанерные листы на солнце. Я спросил у них:
– Так что мне делать?
Тот, что повыше, откликнулся:
– Закуривай.
И кинул мне пачку «Беломора».
Второй, ухмыльнувшись, сказал:
– Правда, что от работы люди…?
– Что? – я не расслышал.
– Глохнут! – заорал он.
Оба долго радостно посмеивались.
Так прошло около часа. В основном мы курили и беседовали, сидя на досках. Того, что был постарше, звали Генычем. Высокого – Олегом.
Затем наступил обеденный перерыв. Работяги достали свои бутерброды. Я встал и отошел. Высокий окликнул меня:
– Але! Раздолбай Иваныч! Иди питайся.
И протянул мне куриную ногу.
Это был высокий тощий человек с усами. Кисть его руки была украшена зеленоватой надписью: «Второй раз бью по трупу!»
Его лицо показалось мне знакомым. Да и он как-то странно на меня поглядывал. Затем вдруг поинтересовался:
– Ты в армии служил?
– Естественно.
– В охране?
– Ну.
– Не в Устьвымлаге?
– В Устьвымлаге.
– Чинья-Ворык помнишь?
– Ну, допустим.
– А как мы петуха уделали?
Он встал и чопорно представился:
– Потомственный зэка Олег Володин. Кличка – Страхуил. Последняя судимость – кража.
– Предпоследняя, – исправил Геныч, – не зарекайся…
Конечно, я все помнил. Память наша – как забор, что возле Щербаковских бань. Чуть ли не каждый старается похабную надпись оставить.
Страхуил между тем возбудился:
– Помнишь, я говорил тебе, начальник: жизнь – она калейдоскоп. Сегодня ты меня охраняешь, завтра я буду в дамках. Сегодня я кайфую, завтра ты мне делаешь примочку.
– Короче, – вмешался Геныч.
– Короче, ты меня за водкой не пустил? А я тебя…
Он выждал паузу и закричал:
– Пускаю!
И затем:
– Вот шесть рублей с мелочью. Магазин за троллейбусной остановкой.
Я сказал:
– Ребята, это лишнее. Нас у вахты проверяют.
– Лишнее? – Его глаза округлились. – Знаешь, что лишнее в жизни, начальник? Алименты, хронический трипак и Уголовный кодекс… Вот я тебе расскажу историю про одного домушника с Лиговки. Дотягивает он свой четвертной…
– Кончай, – прервал его Геныч, – магазин закроют.
– Сейчас полтретьего.
– А может, у тебя история на пять часов?!
Короче, я пошел за водкой. А потом ходил один из работяг. И мы все говорили о жизни. А потом явился конвоир, и его тоже угостили водкой. Он сначала руками замахал:
– Я на службе!
А затем говорит:
– Мне – полную.
Геныч долил:
– Сам люблю полненьких.
Конвоир опьянел, и я сказал ему:
– Жизнь – калейдоскоп. Сегодня ты начальник, завтра я.
А конвоир вдруг заплакал и говорит:
– Я курсы бульдозеристов чуть не окончил. Отчислен из-за сотрясения мозог…
А потом работяги вызвали такси, и Геныч объяснил шоферу:
– Улица Каляева, шесть.
А шофер говорит:
– Куда их, в тюрягу, что ли?
Геныч обиделся за нас:
– Не в тюрягу, а в пенитенциарное учреждение, мудила!
И мы с конвоиром всю дорогу пели:
Вентилятор гонял по комнате тяжелый запах лука. Кот приподнял голову и медленно ушел. В очередной раз стихла музыка.
Я уже не слушал.
